Ермолаев напористо возразил:

– Напротив, это очень просто.

– Не для меня. Так что ты скажешь о стихах моего племянника?

– Ты переживаешь за него как за сына. Когда-то мы с тобой хотели иметь сына…

– Ты говоришь об этом с таким равнодушием!

– Разве? Это тебе только кажется. Я до сих пор жалею, что ты не оставила мне малыша, прежде чем сбежать.

– Я не сбегала, ты сам меня выгнал.

– Я всего лишь закрыл за тобой дверь.

– Ты хлопнул ею так, что выскочили соседи!

Он покачал головой:

– Не помню…

– А я что-то не помню твоего горячего желания иметь сына. И не примеривайся к Марку! Он слишком велик для тебя.

– Или я слишком мелок для него.

– Я этого не говорила.

– Я и сам это знаю. – Перестань! – вдруг вскрикнула Катя и вскочила с кресла. – Ты опять провоцируешь ссору. Мы не виделись тысячу лет и с первой же минуты сцепились как в старые добрые времена.

– Не такие уж и добрые… – проворчал Ермолаев, не трогаясь с места. – И, глядя на тебя, не посмею сказать: старые. Ты такая эффектная дама!

– Тебя это раздражает?

– Мне больше нравилось, когда ты была стриженой, тощей и вредной, как сто чертей. Хорошо иметь под рукой такого бесенка.

– Ах вот как?! – воскликнула Катя и подумала: «А я еще приготовила “Шампанское” для этого идиота!»

– Конкурс в субботу в пять часов, – как ни в чем не бывало сказал Ермолаев, быстро помаргивая. – Передай, пожалуйста, Марку, если мы не увидимся с ним.

– А вы часто видитесь?

– Я сделал в рукописи свои пометки, правда, он может смело на них наплевать. Его стихи еще любительские, но уже достаточно крепкие. Хотя есть в них что-то…

– Тебе-то самому они понравились?

Худое и заостренное книзу лицо откровенно сморщилось:

– Ты рассуждаешь по-дилетантски. Понравилось – не понравилось, разве это важно?

– А что же? – искренне удивилась Катя.

– У него свой взгляд на мир. Несколько болезненный взгляд. Он считает свои чувства преступными, почему?

– Я не знаю, – растерянно призналась Катя. – Честно говоря, я почти ничего не знаю о его чувствах. Для меня он всегда был малышом.

– Ты и с ним пытаешься нянчиться, как со мной?

– Разве я нянчилась с тобой?

– Еще как! Ты считала меня сумасшедшим и все время пыталась опекать меня, как мамочка. Это и впрямь способно довести до сумасшествия.

Катя подняла папку с рукописью Марка и со всей силы шмякнула ею об стол.

– Мне хотелось, чтобы кто-нибудь понянчился со мной! – закричала она в недоуменно вытянувшееся некрасивое лицо. – А ты вечно возился с самим собой, тебе ни до кого не было дела! Тебе и сейчас нет никакого дела ни до меня, ни до Марка. Ты, только ты, и никого вокруг.

Он поднялся и сдержанно покачал головой:

– Ты ошибаешься. Да ты и сама это знаешь…

* * *

В серых глазах Марка затаилась тревога.

– Ты прочитала? – спросил он небрежно, дергая завязки на папке.

– Нет еще, – созналась Катя. – Мне хотелось услышать их от тебя. Может, это неправильно. Может, надо наоборот. Но мне хочется в таком порядке.

– Ты хочешь, чтобы я прочитал их прямо сейчас? – встревожился он, и Кате пришлось улыбнуться, чтобы развеять все опасения.