Рассматривали ли Вы с самого начала свою эмиграцию как ограниченную во времени? Приехали ли Вы в Великобританию с мыслью, что возможно очень скоро снова вернётесь в Германию?

Таких мыслей у меня тогда больше не было. В 1934 году они у мене не только были, но я также их выполнил и поехал во Францию под половинчатым предлогом. Требуемые исследования для своей докторской диссертации о международном праве при необходимости я мог бы выполнить также и здесь. Однако я осознанно производил их за границей с задней мыслью: быть может, потом возможности не представится.

Однако тогда всё это было ещё не очень серьёзно, и у меня было чувство, кто знает, что произойдёт в Германии и сколь долго вся эта нелепица продержится. И вот так я и вернулся. Однако в 1938–1939 гг. такого больше не было. Тогда знали, что дело идёт к войне. И были ведь также мои внутренние побудительные мотивы, кроме практических и очень срочных — то, что я хотел уйти из сферы понятий об "осквернение расы" и хотел жениться, и хотел быть нормальным гражданином где-нибудь в другом месте, пусть даже и иностранцем.

Непосредственно мне угрозы не было, поскольку я разлучился со своей подругой, со мной в Германии совершенно ничего не произошло бы, но я должен был бы принимать участие в войне Гитлера на его стороне, и вероятно в качестве писателя, поскольку я был более годен в таковом качестве, нежели в роли солдата. Принимать участие в войне для Гитлера — даже если и вряд ли с оружием в руках: мне было тридцать лет, я никогда не служил, но с пером в руке — нет, этого я не хотел. Я не заходил настолько далеко, что я буду участвовать в войне с пером в руке на другой стороне — это пришло позже. Однако я не желал вносить какой-либо вклад в это на стороне Гитлера. Внутреннее это также сыграло свою роль.

Каким было Ваше самоощущение в качестве эмигранта? Видели ли Вы себя в качестве политического эмигранта или вы отвергаете это определение?

Политическим эмигрантом в узком смысле (то есть то, что я эмигрировал, поскольку был социал-демократом, коммунистом или даже монархистом — да, была и правая политическая эмиграция) я не был, это не так. Однако в этом отношении я всё же был политическим эмигрантом, поскольку я эмигрировал из-за политического развития в Германии. По отношению к себе у меня не было никаких причин для эмиграции из Германии, где мне жилось хорошо, меня не преследовали, но я был против всего этого политического развития, особенно такого, каким оно вырисовывалось с 1938 года, а именно агрессивного, воинственного и также внутренне гораздо худшего. Антисемитизм присутствовал всегда, и с 1933 года начались многие подлости в отношении евреев, однако преследование евреев в том смысле, когда это может им стоить жизни — оно было лишь с 1938 года.

Таким образом, ситуация в Германии казалась Вам более внушающей опасения и более угрожающей, чем путь на чужбину и в неизвестность?

Да. Развитие ситуации в Германии было внушающим опасения и угрожающим, и я не хотел принимать в этом участия. Естественно, у меня были опасения, и я думал о том, чем ты теперь рискуешь — созданием семьи плюс эмиграция в чужую страну плюс потеря денег.

С другой стороны, у меня были определённые надежды. Англия предлагала разнообразные возможности. Мы поехали в Кембридж, отчасти потому, что брат моей жены занимал скромный пост в Кембриджском колледже — позже он стал вполне успешным профессором. Возможно, думал я, я тоже смогу там начать что-то подобное. Правда, ему было это легче сделать: он был математиком — а я юристом. Математика — это нечто интернациональное, однако юриспруденция целиком и полностью привязана к стране. Именно английское право оставалось мне всегда весьма чуждым, поскольку ведь в своей основе оно совершенно другое, чем германское и любое континентальное.