Нежен был свет лампы, струившийся сквозь зеленый абажур. На зеленоватых стенах мерцали причудливо увеличенные тени кастрюлек и сковородок. Тень встречалась с тенью и посуда с посудой. Хемдат и Яэль сидели рядом, и их тени тоже плясали на стенах, то касаясь друг друга, то расходясь. Яэль налила себе чаю и спросила, почему он не пьет. Что, у него нет лишней чашки? Хемдат сказал:

— Нет, чашка у меня есть.

Яэль улыбнулась:

— Знаю я, почему господин Хемдат не пьет чай. Господин Хемдат боится пить горячий чай, чтобы не испортить свою красоту! Не так ли, господин Хемдат?

Хемдат тоже улыбнулся и промолчал, а Яэль подумала: «На самом деле писатели совсем не заботятся о своем внешнем виде. Они так долго сидят за письменным столом, что у них западает грудь от этого долгого сидения, и они так много думают, что у них выпадают волосы. И почему это, когда Хемдат говорит, взгляд у него затуманивается и лицо становится таким печальным, что за душу берет. Как будто сам он здесь, а мысли его в каком-то другом мире. О чем он думает в это время? Спросишь его, а он ответит: „Что уж я там думаю! Все мои мысли о том, хватит ли мне платка на случай насморка“. Грубо они говорят, эти писатели».

Усталость взяла свое, и Яэль прилегла на кушетку. Хемдат подложил ей подушку под голову. Она легла поудобней и попросила его посидеть возле нее, и, когда он сел, закрыла глаза и пощупала рукой стену. Раньше, в отцовском доме, до того как ей отрезали волосы, у нее над кроватью был вбит в стену гвоздь, она спала на боку, а косы связывала вокруг гвоздя. А когда ей приходило время вставать, мама входила в ее комнату, снимала косы с гвоздя и укладывала рядом с ней на подушку, Яэль во сне отодвигала голову, голова сползала с подушки, и Яэль просыпалась. Правда, интересно? Но, знаете, говорят, что ее волосы опять отрастут и будут как раньше.

Она лежала и болтала без умолку. Почему это у поэтов волосы выпадают посередине, а у философов спереди? А у некоторых людей вообще нет волос. Отчего это так? А еще папа рассказывал, что у Достоевского описан человек, у которого волосы были на зубах. Но мне кажется, что такого не может быть. Разве волосы могут вырасти на зубах? Хотя вот у ее подруги Пнины на груди над сердцем есть белое с темнинкой пятно.

Приятный покой заполнял комнату. Яэль лежала на кушетке, а Хемдат сидел возле нее. Но вот она открыла глаза и посмотрела на него, и их взгляды встретились, и оба они покраснели так одновременно, словно смущение способно передаваться от человека к человеку. Но ведь Хемдат не может разрешить себе такой слабости. Он не может позволить ей увидеть, что покраснел. Поэтому он тотчас отвернулся, встал и подошел к окну. Свет лампы задрожал, и Хемдат прикрутил фитиль. Через открытое окно в комнату вошла ночь со всей своей сладостью. Прошлым летом в такие вот ночи Яэль сидела в сторожевом шалаше в реховотском винограднике. Ночь висела над землей, и где-то лаяли лисы, и виноградные лозы вздрагивали от дуновений ветра, и Пизмони рассказывал древние легенды. Как прекрасны были те ночи, когда они сидели на циновках в виноградниках Реховота!

Яэль тихонько попросила:

— Расскажите мне что-нибудь, господин Хемдат. Какую-нибудь историю или что-нибудь из своих воспоминаний.

И тут же, словно забыв свою просьбу, принялась рассказывать сама — о своих бедах, о том, как приехала в Страну одна, и сняла себе комнату в Яффо, и как она заболела там, и много-много дней лежала в полном одиночестве, и как ее потом забрали в больницу и долго там лечили. Хемдат прикрыл глаза рукой, чтобы она не заметила его слезы, но они все равно просочились сквозь пальцы.