Хемдат подошел к стене и снял с нее картину. Не все ли равно Яэли, поедет он с ними или нет? Ведь именно так сказал Шаммай: или вы, или госпожа Илонит. Она тоже попросила место в коляске.

А кто он вообще, этот Шаммай, что так прицепился к Яэли Хают? Сын богатого домовладельца, у которого есть земля в Стране Израиля и который живет в Америке и содержит жену и сыновей, оставшихся в России, а также старшего, вот этого Шаммая, живущего в Бейруте, — там он изучает медицину в Американском университете и каждый раз, когда выпадает возможность, приезжает в Страну и задерживается здесь на несколько месяцев, чтобы познакомиться с будущим местом своей работы. Пусть у Шаммая толстые руки и пухлые щеки — куда важнее, что в его сердце сохранились высокие идеалы. Но почему он покраснел, когда приглашал Хемдата поехать с ним и с Яэлью? Может быть, потому, что сказал «с нами» во множественном числе?

Смешно, когда этот мальчишка говорит: «Мне нравятся ваши стихи, господин Хемдат. Все, что выходит из-под вашего пера, прекрасно и значительно. Ей-богу, Пизмони в сравнении с вами совсем не поэт, я вообще не читаю его произведения».

Хемдат задумался: почему я перестал навещать Яэль? Разве она не просила его заходить, разве Шаммай не передавал ему ее приглашение? Как-то вечером он все-таки отправился к ней. Когда он вошел, она смутилась. Она была в плаще Шаммая, а сам Шаммай лежал, растянувшись на тахте. На его гладком пухлом лице, казавшемся продолжением толстой, набухшей шеи, застыла смущенная улыбка победителя. Они вскочили ему навстречу: «A-а, господин Хемдат! Сделайте одолжение, выпейте сельтерской с лимонным вареньем! Или, может, выпьете стаканчик ликера? Право же, что может быть лучше стаканчика ликера перед едой. Вы ведь отобедаете с нами, не так ли?»

«Как они могут сидеть в этой комнате, где нечем дышать?» — подумал Хемдат. Куча посуды на столе. Повсюду беспорядок. На спинке тахты висят галстуки Шаммая, и под каждой кроватью — пара комнатных туфель. «Наверно, он целует ее, — думал Хемдат. — Может быть, даже обнимает. Они, наверно, часто опаздывают на вечеринки».

Он не осуждал ее. Она голодала, а Шаммай покупал ей и хлеб, и даже шоколад. В конце концов, она просто такая же, как все. Завтра она выйдет замуж, нарожает сыновей и дочерей и раздастся, как жена лавочника. Он ничего к ней не имеет. Он просто не будет больше упоминать ее имя.

Лето близилось к концу. Яффа томилась в удушливом мареве. Город раскалился от постоянного зноя, на улице нечем было дышать. Счастлив был тот, кто мог сидеть дома и не плавать в поту. Весь день горит спиртовка под кофеваркой, и Хемдат пьет чашку за чашкой. Правда, кофе совсем не возбуждает его, но возня с кофеваркой разгоняет скуку. Это позволяет ему немного рассеяться. Он мог бы, например, сходить поглядеть на Тель-Авив и его новые дома, тем более в день праздника основания города. Вся Яффа отмечала этот великий праздник вином и сладостями, вся Яффа кроме Хемдата, который сидел дома и пил черный кофе.

Зашли к нему друзья. Запах кофе, доносившийся из его дома, привел их в комнату Хемдата. Гурышкин в радостном настроении: ведь он — один из строителей города и сейчас пишет новую книгу об истории Тель-Авива со дня его основания. Дорбан тоже навеселе. Правда, несмотря на это, он верен себе. Дорбан, видите ли, привык к пустыне, и города не волнуют его душу. Он не посвятит Тель-Авиву новые стихи, его муза не вдохновится новыми жилыми кварталами.