По счастью, господина Кляйна не интересовали эти мои размышления, он себе шел и шел вперед. Истинно великий человек, господин Кляйн, если решил что-то сделать, не обращает внимания на других.

Я следовал за ним, то и дело останавливаясь, в надежде, что Господь пошлет ему по пути какое-нибудь дело и этим отвлечет его мысли от синагоги. Он увидел, что я медлю, улыбнулся и сказал: «Если б вы уже не сказали мне, что ваш дед умер, я решил бы, что это он следует за мной». Я хотел ответить ему что-нибудь, но не знал, что сказать. Сказать правду было невозможно, а больше мне ничего не приходило в голову.

В домах вдоль улицы уже зажглись светильники. Их слабый свет пробивался из зарешеченных окон. Я собрался с духом и выговорил: «Время дневной молитвы уже миновало». Он тоже глубоко вдохнул и произнес: «Жарко мне, нет, не так, а…» Потом еще плотней запахнул шубу, начал нащупывать дорогу палкой, как слепой, и сказал: «Гляньте, пожалуйста, нет ли здесь синагоги. Ага, вот она, здесь…»

Молящиеся стояли молча, склонив головы и повернувшись лицами к стене. Господин Кляйн пошел вперед, а я остался стоять у входа. Такие важные люди, как господин Кляйн, всегда проходят вперед, куда бы они ни пришли. Какой-то старик повернулся и посмотрел на меня. Господин Кляйн все шел, нащупывая себе дорогу палкой, и та дрожала в его руке. Стар он был, и его руки тряслись от старости.

Тихий свет струился из четырех-пяти укрытых светильников — медных, глиняных и оловянных. Нездешний покой был разлит в комнате. Молившиеся один за другим заканчивали свои молитвы и отходили от стен, но кантор все еще не начинал завершающее «Кадиш титкабель», ожидая, пока закончит молиться последний из присутствующих.

Я скосил глаза, чтобы посмотреть, кого он ждет, и увидел старика, стоящего в юго-восточном углу и глубоко погруженного в молитву. На нем была меховая шуба, которая закрывала его по горло, а лица я не видел, потому что оно было повернуто к стене. Но я видел его изможденные плечи. То были плечи, которые Господь, благословен будь Он, избрал, чтобы возложить на них мудрость своей Торы. Я почувствовал, что сердце мое будто тает в груди. Вот ведь, оставил нам еще Господь людей, которые радуют нашу душу.

Старик повернулся лицом ко мне, и я увидел, что это один из тех знатоков Торы, тех гаонов былого времени, книги которых я изучал последние полтора года. Я торопливо подошел к нему и стал рядом. Я знал, что так не принято, но не мог побороть себя. До сих пор удивляюсь, откуда во мне появилась такая решимость.

Господин Кляйн похлопал меня сзади по плечу и сказал: «Пошли». Я еще раз с волнением глянул на великого мудреца и пошел следом за господином Кляйном.

На выходе нам встретился габай, и господин Кляйн бросил меня и повернулся к нему. А тут и старый гаон вышел из синагоги. Шел, как обычно, не глядя ни вперед, ни назад, ни по сторонам, и погруженный в Тору, не видел ничего, кроме Торы. Но я вдруг увидел, что на его пути зияет глубокая яма. Откуда? Пока он сидел там, и учил, и стоял, и молился, дети играли перед синагогой, выкопали себе для игры яму да так и не засыпали.

Бросился я к нему и склонился, чтобы он оперся на меня и перешел эту яму. Но он, погруженный в слова Торы, не обращал внимания ни на яму, ни на меня, поспешившего ему на помощь. А я не мог позволить себе крикнуть, чтобы предупредить его об опасности, потому что боялся оторвать святого человека от размышлений, вот и стоял рядом с ним, точно столб, или пень, или иной неодушевленный предмет. К счастью, Всевышний в последнюю минуту надоумил праведника опереться на меня. Тело его было легким, как у ребенка. И тем не менее я знал, что буду помнить эту невесомую тяжесть до тех пор, пока земля не покроет мои глаза.

Я вернулся домой и зажег лампу.