Начинается брожение во всех компартиях мира. Взорвана бомба под фундаментом Социалистического Содружества.

Тольятти. Ты топишь Бриллиантовый Крест Надежды человечества в бочке с дерьмом.

Хрущев. Когда-то нужно было сказать правду.

Тольятти. Я сам слышал от Сталина рассказ о твоем сыне Леониде. Правда, основанная на мести, оборачивается страшной ложью. Перечеркивается самое святое.

Хрущев. Например?

Тольятти. Да хотя бы то, что — как ты заявил — «Он якобы ни разу не выезжал на фронты». Вообще, выходит, и победа в войне, и превращение лапотно-ситцевой России в великую индустриальную державу — все это вопреки Сталину?

Хрущев. Конечно, вопреки. Партия и народ — вот главное.

Тольятти. Трагедия и триумф бездумно преданы злобной анафеме. И ненависть открытых врагов смешалась с ненавистью тайных недругов.

Июнь 1957 года

Маленков и Молотов ставят на Президиуме ЦК вопрос о смещении Хрущева. «За» голосует большинство — и примкнувший к ним Шепилов. «Против» — Микоян, Суслов, Кириленко. Никите предлагают стать министром сельского хозяйства. Он отказывается подчиниться: «Меня избирал Пленум, а не Президиум». Созывается Пленум — стараниями Серова, Фурцевой и Жукова. Маршал перебрасывает участников Пленума в Москву на армейских самолетах. Хрущевские клакеры заглушают его противников. Никита — «на коне», «антипартийная группа» (хитроумное клише, изобретенное Аджубеем) изгоняется из рядов КПСС.

Каганович (по телефону). Что же теперь с нами будет, Никита?

Хрущев. Надо бы вас всех, засранцев, к стенке. Но я добрый, ты же знаешь это лучше других.

Каганович. Знаю, конечно знаю! (Про себя: «Знаю, как ты тысячами расстрельные списки подмахивал и в Москве, и в Киеве».) Значит, котомку с вещичками не собирать?

Хрущев. Хрен с вами, живите. Да больше не балуйте. Не то…

Поздно вечером, получив поздравления со свершением героического подвига — объявления окончательного приговора усатому тирану — от ближайших соратников: Суслова, Поспелова, Брежнева, Козлова, Жукова, Фурцевой, Мухитдинова, Кириленко, — Никита вышел из Большого Кремлевского дворца на воздух. Охрана услужливо распахнула дверцу ожидавшего лимузина, но он прошел мимо и направился к соборам. Он шел молча, быстро, один, повинуясь внутреннему зову, и недоумевавшие телохранители едва поспевали. У главного входа в Архангельский собор он остановился, коротко приказал открыть двери и оставить его одного.

Хрущев стоял в усыпальнице русских царей посреди мрачно проступавших надгробий. Промозглую темноту нарушал слабый свет далеких фонарей, едва проникавший в храм через узкие верхние окна. «Зачем я здесь? — удивленно думал он, боясь шелохнуться, произвести невольный шорох. Нарушение мрачной, торжественной тишины, казалось, будет неизбежно наказуемым кощунством.

— Знаю! Каждый правитель Руси должен предстать здесь пред тенями ушедших. Власик рассказывал, что и Сам бывал здесь… Какая, впрочем, ерунда, все эти поповские байки о загробном мире. Есть прах, и тлен, и небытие… Но если бы была у меня возможность задать им хоть один вопрос, я непременно спросил бы: «Что сделали они и не сделал я, чтобы остаться навсегда в памяти народной? Только что не родился царевичем? Велика доблесть! Зато я идола низверг…»

— Идола, которому всю его жизнь поклонялся?!

Никита вздрогнул, обернулся на грозный голос. Пред ним стоял Иоанн Грозный.

— Почто ты здесь, плешивый оборотень? — откинув капюшон монашьей рясы, сдвинул он брови. — Почто наш сон тревожишь?

— Оборотень? — переспросил Никита.