|
– а Рената никогда не говорила, что подразумевает под этим, – за Флонзалеем числились все те качества, которыми не мог похвастаться я. Это глубоко задело меня, до боли в сердце. Как говорили раньше, она ранила меня в самое уязвимое место. Впрочем, скорее всего, она не утруждала меня изложением рациональных обоснований преимуществ Флонзалея, чтобы побольнее ударить того, кого бросила. Я знал множество чикагских дельцов‑мыслителей и достаточно часто слышал философствования богачей. Мне известны эти последователи Бернарда Шоу, их речи можно услышать в обеденные часы на Лейк‑шор‑драйв: они хотели бы сделать Флонзалея неприкасаемым, мусорщиком, только он унесет их золото с собой в вечность и станет здесь Принцем – без чего я прекрасно обходился. И все же Рената – удивительная женщина. Естественно, она хотела покрасоваться передо мной, показать, как хорошо она устроилась. Я потерял удивительную женщину. Без Ренаты я страдал. Она промаршировала мимо в сапогах и плюмаже, в буквальном смысле, и оставила меня в отчаянии разбираться, что и как и как и что делать. А еще – пытаться разгадать, что скрывается под В.
«Ты всегда говорил, будто твоя жизнь сложилась так необычно, что ты не можешь судить о желаниях других людей. Но на самом деле ты не разбираешься в людях, не понимаешь, чего они хотят, – как не понял, что я хотела только стабильности, – и никогда не поймешь. Ты выдал себя, когда рассказал мне, как попытался проникнуть в душу маленькой Мэри при покупке десятискоростного велосипеда и потерпел неудачу. Что ж, на некоторое время я отдаю тебе Роджера. Присмотри за ним пока, изучи его желания. Сейчас тебе нужен именно он, а не я. Мы с Флонзалеем собираемся в Северную Африку. На Сицилии не так тепло, как я люблю. Хочу предложить тебе, раз уж ты пытаешься разобраться в чувствах, поразмыслить на досуге над своими отношениями с друзьями: Сатмаром, Свибелом и Такстером. Твое пристрастие к Фон Гумбольдту Флейшеру ускорило крах наших отношений». Когда именно она пришлет за мальчиком, Рената не написала. «Я не могу понять, почему ты, думая, что послан на Землю с особой целью, цепляешься за идею обрести счастье с женщиной или в счастливой семейной жизни. Это либо тупая наивность, либо последнее слово в безумии. Ты, действительно умнейший человек, встречаешь женщину, по‑своему умную, и при этом заявляешь, что хочешь всего лишь нежности. Что же, ты сумел окружить меня теплом и очарованием так, что я верила, что была для тебя желанной и нужной. Всегда твой нежный друг». Листок закончился, и письмо тоже. Читая, я не мог сдержать слез. В ту ночь, когда Рената закрыла передо мной дверь, Джордж Свибел говорил о том, как сильно уважает меня за способность страдать от любви в таком возрасте. Сказал, что снимает передо мной шляпу. Но это было виталистическое, юношеское отношение к жизни, вызывавшее презрение Ортеги[410], мадридского философа, «Современную тему» которого я как раз читал. Я согласен с ним. И все же в плохонькой спальне третьеразрядного пансиона я вел себя как впавший в детство старый дурень. Моя лысина разрасталась, морщин прибавилось, брови топорщились длинными седыми волосками. Я превратился в брошенного чудаковатого старикашку, позорно пускающего слюни от обиды на красивую шлюху. Я забыл, что мог бы быть Всемирно‑Исторической Личностью (своего рода), что, возможно, мне суждено покончить с интеллектуальным сумасбродством нашего времени или сделать что‑то такое, что поможет человеческому духу вырваться из гробницы собственного сознания. Если рассматривать побег Ренаты с Флонзалеем, возившимся с трупами, как проявление ее собственных суждений, окажется, что она не слишком задумывалась над моими устремлениями. Наплакавшись вволю, я посмотрел на часы и понял, что минут через пятнадцать с прогулки вернется Роджер. Мы договаривались поиграть в домино. Жизнь поворачивает вспять неожиданно. |
