– Да уж, сильны.

– Во, и я о том же. Во-вторых, они мне объяснили, что Пино встал на кухонный стул, чтобы подготовить раму. Потом он спустился вырезать стекло, а когда полез его вставлять, ошибся и встал на другой стул, оказавшийся поблизости: Это объяснение снимает наши возражения. Я же говорил, что они сильны!

– Ты сказал, что стекольщик утверждает, что его столкнули?

– Еще бы!

– И что они ответили?

– Это их рассмешило. Парень в черном, о котором рассказывал Пино, мне сказал, что стекольщик, должно быть, был пьян и что он может подать жалобу, если ему хочется. Знаешь, он выглядел чертовски уверенным в себе...

– Расскажи мне о кабинете.

– Шаль по-прежнему лежит на бюро, зато под него положили новый ковер. Я хотел поднять шаль, но секретарь начал орать, что я нахожусь на алабанской территории и не имею права выходить за рамки моих полномочий. Я предпочел замять это дело, тем более ты мне посоветовал...

– О'кей, малыш! Ты правильно сделал. Последняя формальность, и на этом пока закончим.

– О чем речь?

– Деликатно расспросить консьержку консульства, здесь ли живет консул или тут у них только служебные помещения.

Берю покорно удаляется снова. Он как хорошая собака, которой можно бросать мячик столько раз, сколько хочешь: будьте уверены, принесет.

Время девять часов вечера. Для начальников вокзалов уточняю: двадцать один час. Босс выглядит немного уставшим. Мне кажется, ему надо изредка выбираться на природу, хотя бы просто проветрить легкие. Спорю, он не видел траву лет двадцать. Мир для него – это картотеки, досье, полицейские... Надо быть Данте, чтобы описать то, что происходит в его голове.

– Ваш вывод? – повторяет он своим чарующим голосом, похожим на скрип спички о коробок.

– Неофициальный вывод, господин директор, – уточняю я.

– Естественно.

– По-моему, на днях было совершено покушение на кого-то из персонала консульства. Стрелок засел в квартире месье Мопюи и расстрелял человека, находившегося в кабинете напротив окна моего бывшего учителя. По неизвестным нам причинам работники консульства держат это в тайне. Он простерли свою заботу о секретности до того, что даже не стали заменять разбитое пулями стекло. Кто был убит? Неизвестно. Даже неизвестно, был ли вообще кто-то убит. Во всяком случае, у жертвы было обильное кровотечение, потому что часть ковра в кабинете была вырезана. Когда Пино явился к ним под видом стекольщика, они его раскусили и решили нейтрализовать навсегда. Думаю, они приняли его не за полицейского, а за представителя враждебной политической группировки, ведущей вооруженную борьбу против их правительства.

Большой Босс соглашается кивком головы.

– Все-таки странно, что они пошли на такую крайнюю меру. Это могло быть опасно.

– Таковы факты.

Но этим они не ограничиваются. Когда я договариваю эти мудрые слова, начинает звонить телефон Старика. Безволосый снимает трубку.

– Слушаю!

Он действительно слушает, да еще с огромным вниманием. Должно быть, ему сообщают нечто очень неприятное, потому что его лицо становится похожим на посмертную маску. Наконец он кладет трубку на рычаг.

– Это не лишено интереса, Сан-Антонио, – говорит он мне с интонациями довольного старого кота. Я жду продолжения.

– Мужчина, переодетый санитаром, проник в больницу Божон и расстрелял из револьвера пациента, лежавшего на соседней с Пино койке. Бедняга умер на месте.

Не успел он закончить, как я уже оказываюсь у двери.

– Сан-Антонио, – окликает меня Старик, – держите меня в курсе.