– Ты косвенно стал причиной смерти двух мужиков за один день, – иронизирует он, – Ты просто чудовище, Пинюш!

Я отдаю распоряжение, чтобы нашего друга поместили в одноместную палату и поставили перед ее дверью ажана. После этого мы оставляем его наедине с крапивной лихорадкой.

– Минутку, – перебиваю я, – нам осталось сделать одну маленькую работенку.

– Какую?

– Мне жутко хочется нанести частный визит в консульство.

– В такое время! – кричит он. – Но оно же закрыто!

– Я его открою.

– Ты никого там не найдешь!

– Я на это очень рассчитываю. Я его не убедил. Сосиска заполнила его голову в ожидании, пока окажется в желудке.

– Я тебе скажу одну вещь, Сан-А.

– Нет смысла, но все равно скажи.

– Взломав дверь консульства, ты нарушишь их государственную границу!

– Знаю, приятель!

– Кроме того, ты офицер полиции, и, если попадешься, это вызовет дипломатический инцест.

Несмотря на лексическую ошибку, он прав. Угадывая мое смущение, Толстяк усиливает атаку:

– Ты же не хочешь, чтобы из-за тебя началась война с Алабанией? Это был бы полный улет, особенно теперь, когда мы взяли за привычку проигрывать все войны! Ты мне скажешь, что Алабания невелика, а я тебе отвечу, что чем меньше опасаешься противника, тем скорее проиграешь войну. Мне кажется, все закончится в сорок восемь часов и алабанские войска промаршируют под Триумфальной аркой. Оккупация, лишения и все такое! Если бы хоть наши ударные силы были наготове, я бы ничего не говорил. Но единственные силы, которые у нас всегда в ударе, это публика, кантующаяся на Пигале. Америкашки опять покажут, какие они добрые, и явятся нас освобождать. Черт дернул Лафайетта помочь им, вот они и платят долги!

Толстяка понесло. Он воображает, что стоит на трибуне и играет «Мистер Смит в сенате».

– Ты знаешь, – продолжает он, – почему, когда америкашки нас вытащат из передряги, мы начинаем писать на стенах: «US go home»?

– Чтобы они возвращались домой, черт побери!

– Это понятно. А ты знаешь, почему мы так хотим, чтобы они возвращались к себе?

– Скажи.

– Чтобы подготовились выручать нас в следующий раз. Нет, послушай меня, забудь свою мыслю насчет тайного обыска. Сделай это ради Франции, Сан-А, если не хочешь ради меня. Ей сейчас это совершенно ни к чему!

Мое молчание создает у него впечатление, что речь подействовала. Он с трубным звуком высмаркивается, осматривает результаты, упаковывает их в платок, платок кладет в карман и заявляет:

– Я вот о чем подумал: может, лучше съесть солянку? Я торможу и останавливаю мою тачку возле тротуара

– А чЕ это ты остановился? – удивляется Обжора, озираясь по сторонам. – Здесь поблизости нет ни одного ресторана!

Тут он замечает флагшток консульства Алабании и насупливается.

– Делай что хочешь, но лично я не собираюсь ввергать Родину в ужасы войны.

– А я и не прошу тебя идти со мной, сосиска нанюханная, – бросаю я, – а только подождать в машине.

Я достаю из отделения для перчаток маленький электрический фонарик, убеждаюсь, что отмычка у меня в кармане, и оставляю Толстяка предаваться мрачным мыслям.

Перехожу ко второму замку, потом к третьему... Наибольшие трудности мне доставляет тридцать шестой.