— Если ты пообещаешь в течение трёх дней полностью выздороветь.

Эльф поскучнел.

— Ну, это-то здесь при чём? А?

— При том. Ты ленишься выздоравливать! Молоко не пьёшь, мёд не ешь, только на диване валяешься, как кукла. Нравится, что с тобой нянчатся?

— Ладно, Серафима, не заводись. Я постараюсь придти в норму.

— Вот и старайся!

Радость от того, что Белка с Эльфом, несмотря ни на что, остались живы, постепенно улеглась. На смену ей пришла усталость. Ощущение того, что они заперты в этой квартире постоянно давило на друзей, словно каждый из них носил тяжёлый и раздражающе неудобный бронежилет, который, хотя и защищал от опасностей, но в то же время отнимал все силы и желание действовать. Движения их стали медленными, лишёнными цели и надежды. Даже Белка, казалось, несколько утратила свою обычную живость и потускнела, хоть и старалась не показывать вида, всячески подбадривая своих «сокамерников».

— Как земляной яме тут сидим! Как в чеченском зиндане. Света не видим, людей боимся. Не продыхнуть, — раздражённо говорил Сатир в минуты упадка.

— Не раскисай, ты ж воин! — говорила Белка. — Займись чем-нибудь полезным. Например, телевизоры почини. Ты знаешь, как телевизор устроен?

— Ты что, сдурела? Я не знаю как чайник устроен, а ты о телевизорах…

— Эльф ты понимаешь что-нибудь в электронике?

Эльф чуть-чуть понимал. Он копался недели две, постоянно жалуясь на то, что у него нет ни схем, ни запчастей, но с задачей справился. Из восьми телевизоров у него получилось четыре, из трёх приёмников — два, и из двух магнитофонов — один. Кассет, правда, среди старья не обнаружилось, и потрёпанный «Романтик» простаивал без дела, но остальная техника изредка использовалась.

Жизнь вошла в какую-то глубокую и безнадёжную колею. Друзья увязали в вынужденном безделье, как мухи в меду. Медлительность времени раздражала. Приплывали из ниоткуда и исчезали, как в замедленной съёмке, мгновения, неторопливо истлевали минуты, долго и тоскливо, исходили едким дымом часы.

Однажды Сатир улёгся в рыжую от въевшейся ржавчины пустую ванну, полежал с полчаса отрешённо глядя в потолок, потом сел на корточки, откашлялся, громко и чётко произнёс:

— Всё! Я не знаю, чем заниматься дальше!

Из комнаты показалась Белка:

— Правда не знаешь? А раньше знал?

— И раньше не знал.

— А как же ты жил?

— На основании догадок и подозрений.

— То есть вслепую?

— Догадки и подозрения всегда сильнее понимания.

— Хорошо, пусть так, — согласилась Белка. — Только не ори больше, пожалуйста. Не стоит привлекать к себе внимание. Нас ищет несколько тысяч очень умных парней. Не надо подставлять себя и нас, ладно?

— Да и чёрт бы с ними! Мне просто хочется понять принесёт ли борьба за справедливость счастье тем, кто за неё борется.

— Не знаю, — подумав, ответила Белка и добавила, — но в любом случае, никто в дороге кормить не обещал.

Белка нашла какой-то древний нож, дала его Сатиру вместе с точильным камнем.

— На, сделай с ним что-нибудь, а то он тупой, как сибирский валенок.

Сатир взялся за работу. Он мучил этот несчастный нож около часа. Долго и аккуратно водил по бруску, пробовал лезвие пальцем, разглядывал режущую кромку на свет лампочки, снова точил, и всё без толку. Этим ножом можно было резать только варёную колбасу. Ни для чего другого он не годился. Даже дерево было для него слишком твёрдым. Сатир равнодушно отбросил его в угол кухни, лёг в ванну и закурил.