|
.. Mais quoi, monsieur, qu'avez vous, monsieur?<74> Она бросилась ко мне: со мной, кажется, был озноб, а может, и обморок. Не могу выразить, какое тяжелое, болезненное впечатление производило на меня это полусумасшедшее существо. Может быть, она вообразила, что ей велено развлекать меня: по крайней мере она не отходила от меня ни на миг. Может быть, она когда-нибудь была на сцене; она страшно декламировала, вертелась, говорила без умолку, а я уже давно молчал. Всё, что я мог понять из ее рассказов, было то, что она как-то тесно связана с каким-то "la Maison de monsieur Andrieux - hautes nouveautйs, articles de Paris, etc.",<75> и даже произошла, может быть, из la Maison de monsieur Andrieux,<76> но она была как-то отторгнута навеки от monsieur Andrieux, par ce monstre furieux et inconcevable,<77> и вот в том-то и заключалась трагедия... Она рыдала, но мне казалось, что это только так, для порядка, и что она вовсе не плачет; порой мне чудилось, что она вдруг вся, как скелет, рассыплется; она выговаривала слова каким-то раздавленным, дребезжащим голосом; слово prйfйrable, например, она произносила prйfй-a-able и на слоге а словно блеяла как овца. Раз очнувшись, я увидел, что она делает среди комнаты пируэт, но она не танцевала, а относился этот пируэт как-то тоже к рассказу, а она только изображала в лицах. Вдруг она бросилась и раскрыла маленькое, старенькое расстроенное фортепьянце, бывшее в комнате, забренчала и запела... Кажется, я минут на десять или более забылся совсем, заснул, но взвизгнула болонка, и я очнулся: сознание вдруг на мгновение воротилось ко мне вполне и осветило меня всем своим светом; я вскочил в ужасе. "Ламберт, я у Ламберта!" - подумал я и, схватив шапку, бросился к моей шубе. - Oщ allez-vous, monsieur?<78> - прокричала зоркая Альфонсина. - Я хочу прочь, я хочу выйти! Пустите меня, не держите меня... - Oui, monsieur! - изо всех сил подтвердила Альфонсина и бросилась сама отворить мне дверь в коридор. - Mais ce n'est pas loin, monsieur, c'est pas loin du tout, зa ne vaut pas la peine de mettre votre chouba, c'est ici prиs, monsieur!<79> - восклицала она на весь коридор. Выбежав из комнаты, я повернул направо. - Par ici, monsieur, c'est par ici!<80> - восклицала она изо всех сил, уцепившись за мою шубу своими длинными костлявыми пальцами, а другой рукой указывая мне налево по коридору куда-то, куда я вовсе не хотел идти. Я вырвался и побежал к выходным дверям на лестницу. - Il s'en va, il s'en va!<81> - гналась за мною Альфонсина, крича своим разорванным голосом, - mais il me tuera, monsieur, il me tuera!<82> - Но я уже выскочил на лестницу и, несмотря на то, что она даже и по лестнице гналась за мной, успел-таки отворить выходную дверь, выскочить на улицу и броситься на первого извозчика. Я дал адрес мамы... IV Но сознание, блеснув на миг, быстро потухло. Я еще помню чуть-чуть, как довезли меня и ввели к маме, но там я почти тотчас же впал в совершенное уже беспамятство. На другой день, как рассказывали мне потом (да и сам я это, впрочем, запомнил), рассудок мой опять было на мгновение прояснился. Я запомнил себя в комнате Версилова, на его диване; помню вокруг меня лица Версилова, мамы, Лизы, помню очень, как Версилов говорил мне о Зерщикове, о князе, показывал мне какое-то письмо, успокоивал меня. Они рассказывали потом, что я с ужасом всё спрашивал про какого-то Ламберта и всё слышал лай какой-то болонки. Но слабый свет сознания скоро померк: к вечеру этого второго дня я уже был в полной горячке. Но предупрежу события и объясню вперед. Когда я в тот вечер выбежал от Зерщикова и когда там все несколько успокоилось, Зерщиков, приступив к игре, вдруг заявил громогласно, что произошла печальная ошибка: пропавшие деньги, четыреста рублей, отыскались в куче других денег и счеты банка оказались совершенно верными. |
