Иниго намерен заняться политикой и совершить социалистическую революцию, что столь очевидно не удалось сделать его родителям. Его кумиры — Кропоткин и Энгельс. Маркса и Ленина он считает людьми несерьезными, а увлечение ими скоропреходящей модой. Мао Цзэдуна — поэтом, и не более того. Хотя бы это удалось Хлое.

Boeuf-en-daube готов. Рис откинут на дуршлаг, салат перемешан. Франсуаза накрыла стол и украсила его весенним букетом. Нарвала крокусов. Хлое не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь рвал крокусы. Она думала, эти цветочки неотделимы от земли, в которой растут, но, выходит, ошибалась.

Иниго идет звать Оливера. Когда Оливер не в настроении, за ним обычно отряжают Иниго. Иниго — гордость Оливера, плоть от плоти его, плод его любви; его не стыдно представить знакомым, с ним можно запросто поделиться интимной тайной, и вдобавок ко всему он — председатель школьного астрономического общества! Это вам не куриный супчик и не вопль «ай-ай-ай!». Недалек тот день, когда он поступит в Оксфорд, и добиваться стипендии ему нет нужды.

Хотя бы это удалось Оливеру.

Оливер неважно провел день. Теперь сидит и угрюмо подводит неутешительные его итоги. Вот их перечень.

1. Письмо от отца с просьбой, чтобы сын починил крышу бедному старому папе. Крыша течет. Дом Рудоров давно назначен на снос и стоит, одиноко ветшая, в океане строительной грязи, а адвокаты мистера Рудора (за Оливеров счет) оспаривают тем временем распоряжение о его продаже по государственной цене.

2. Два звонка по телефону от сестер. Неунывающие и плодовитые, они живут теперь в двух шагах друг от друга на шикарной Бишопс-авеню — предел мечтаний! — причесаны у дорогого парикмахера, наманикюренные ногти горят рубинами, у каждой свой шофер и своя кредитная карточка. Сестры намекают, что, поскольку их мужья не далее как на этой неделе пожертвовали целое состояние в Фонд обороны Израиля, а Оливер (проявив, по их мнению, антисионизм, а по его мнению — элементарный здравый смысл) не пожертвовал ни гроша, он за это обязан не просто починить отцу крышу, но настелить новую. Вдобавок они сходили вдвоем на последнюю Оливерову картину, которую без его ведома крутят в «Художественном» на Гоулдерз-Грин, и буквально помирали со смеху, молодчина, братик. Оливер не припомнит, чтобы в сценарии имелась хотя бы одна смешная фраза.

3. Хлоя ездила в Лондон повидаться с подругами. Безразличие его напускное — под ложечкой свербит от беспокойства. Предает она его? Разбирает по косточкам? Потешается над ним вместе с ними? Страх, что над ним потешаются, преследует Оливера неизбывно. Покинув совещание, на котором обсуждали его сценарий, он прислоняется к закрытой двери и вслушивается — не смеются ли над ним? И частенько оказывается, что да, смеются.

4. Оливер устроил-таки чтение завершенной главы Франсуазе, искусно и необидно удалив из дому Хлою, в расчете снискать себе поддержку и одобрение, в надежде, что на литературной стезе встретит со стороны Франсуазы ту же готовность и понимание, что и в постели, а вместо этого натолкнулся лишь на злостную неподатливость, вплоть до поползновений выискивать у него грамматические ошибки. Он было вообразил, что Франсуаза, плотная, по-крестьянски крепко сбитая, с ленивой усмешкой, воплощает в себе первобытную женскую мудрость, справедливо полагая, что университетская ученость лишь тонким наносным слоем прикрывает природную непосредственность ее восприятий, однако первозданная мудрость обернулась тупостью, безыскусственность — ограниченностью, а прямодушие — косностью. Франсуаза способна улавливать лишь построение фраз и глуха к внутреннему их содержанию, к сложной гармонии их взаимного сопряжения; она не наделена хотя бы той естественной добротой и тактом, в которых, при всех недостатках, не откажешь Хлое, и не умеет смолчать, если ей что-то не по вкусу.