Хлоя. Мы всегда себя так корим, когда человек умирает. Если б только…

Марджори. Кевин, бедненький, впустил меня. Насилу дотянулся до замка. Что я могла поделать? Вызвала «скорую», дождалась тебя — вроде все. И со спокойной совестью покатила на работу, а теперь думаю — нет, не все, что-то еще полагалось бы сделать по закону.

Хлоя. Что же?

Марджори. Не знаю. Побыть там. Удостовериться хотя бы, выживет она или нет. Я ведь, если честно, не хотела это знать. Трусость какая. И нечего было пихать ее в этот документальный фильм. Кому от него польза. Ох, сколько в жизни делаешь такого, о чем потом жалеешь.

Хлоя. А что еще?

Марджори. Могла бы лампочку Бену подать по-человечески. Я разозлилась на него. Он собирался к своей матери, а я знала, что она меня не любит. Пускай, думаю, свалится со стула, оттого и не поднесла ее поближе. А самое гадкое — я ведь телеграмму-то маме не посылала, когда вернулся домой отец. По-моему, нет. Знаю, что пошла на почту, взяла бланк, написала, а потом, Хлоя, мне кажется, скомкала и выбросила.

Хлоя. Кажется?

Марджори. Ты же помнишь, как тогда каждый грош был на счету. Либо дай телеграмму, либо выкупи масло. А я терпеть не могла маргарин. Меня еще в школе все дразнили Маргаринчик, а больше всех ты, Хлоя.

Хлоя. Извини.

Это правда. Имя Хлоя, необычное и редкое, не переиначишь, оно как бы возвышало ее над сверстниками. А дразнить Марджори Маргаринчиком было средством ее принизить, и Хлоя этим средством пользовалась вовсю.

Марджори. Какая теперь разница — это я так, к слову. Да и не в том дело. Я хотела, чтобы мы с отцом были только вдвоем. Думала, при маме ему будет хуже. А он умер.

Хлоя. Марджори, ты дала знать друзьям Элен, что она в больнице?

Марджори (не слушая). А второе — Фрогнал-хаус. Не нужно мне было там жить. Патрик правильно говорил, не с домом творилось неладное, а со мной самой. Это я твердила себе — уходи, ступай отсюда, все забудь и начни сначала. Хватит биться головой об стенку. Удивительно. Мне бы радоваться, когда мама сменила замки и выставила меня, а я сокрушалась.

Фрогнал-хаус, думает Хлоя, дом. Если б только мне было куда податься, забрала бы я детей и ушла от Оливера? Нет.

Хлоя (настойчиво). Марджори, кого ты еще известила, что Элен здесь?

Марджори. Никого. Только тебя и Грейс.

Хлоя открывает сумочку крокодиловой кожи, стоящую на тумбочке у кровати Элен, и роется в ней, ища записную книжку. Какое святотатство! Копаться в материнской сумочке! Будет ли Хлоя горевать, когда Элен умрет, и если да, то почему бы уже не начать? Или, отождествляя чужую смерть со своей, ощутит жалость к себе? Нам назначено жить в ожидании смерти, размышляет Хлоя, своей и чужой. Лишь в свете того, какой нам уготован конец, наша жизнь обретает хотя бы крупицу смысла. В сумочке у Элен — чистота и порядок. Маленькая косметичка, в ней — пудреница, губная помада. Кружевной платочек, неимоверной белизны. Основательно набитый бумажник. Замшевый кошелек, не захватанный, не потертый. Маленький пульверизатор с одеколоном. Визитная карточка зубного врача. Записная книжка с карандашиком, засунутым за корешок; страницы, исписанные четким бисерным почерком. Сумочка старой женщины, полная молодых надежд.

Марджори берет записную книжку.

Хлоя. Марджори, я храпела сейчас, когда задремала?

Марджори. Откуда вдруг такой вопрос? Нет, и не думала.

Хлоя. Этого о себе никогда не знаешь.

Марджори уходит искать телефон-автомат.