Делай, что хочется, а не то, что надо. Не это ли выкрикивала когда-то Хлоя в лицо несчастной Гвинет? О каком сдвиге к лучшему от одного поколения к другому может идти речь, если дочери будут идти по стопам матерей? Станет ли Имоджин когда-нибудь терзаться, вспоминая судьбу Хлои, как терзается Хлоя, вспоминая участь своей матери? Понимать, прощать, терпеть. Этой ли мудрости надо учить дочерей? Лучше кончить, как Элен, непрощающей и непрощенной. Лучше жить, как Грейс, — не прозябать, а жить по крайней мере.

Прибегает бледная, взволнованная нянечка звать родственницу больной — установив после некоторой путаницы, что таковой является не Грейс, а Марджори — к заведующему отделением. Для Хлои этот маленький эпизод проходит почти незамеченным. Как? В ней, Хлое, не спасение Мидж, а погибель?

Грейс. Я — что. Так, девочка, которую прогоняют из-за стола за то, что пожелала победы Гитлеру. Все-таки разнообразие. Мне ведь все трын-трава, а если нет, то часа на два, не больше, зато и силы в себе сберегла. Нравственность, Хлоя, иссушает. Смотри, во что ты превратила Оливера тем, что всегда была лучше его. Он же страницы стоящей не написал с тех пор, как на тебе женился.

Марджори возвращается от заведующего отделением с серым лицом. Поправляет подушки на кровати Элен, бережно застилает ее одеялом. Элен умерла. На каталке, по дороге в рентгенологию, у нее остановилось сердце, и то ли из сострадания, то ли от крайней усталости никто не кинулся бегом за реанимационной аппаратурой. Пошли шагом, и к тому времени, как подоспела помощь, уже ничего нельзя было поделать.

— Не нужно было трогать ее с места, — говорит Марджори. — Почему ты им не помешала, Хлоя? Бедная мамочка.

Марджори плачет, о себе.

61

Хлоя с Марджори и Грейс сидят под навесом на автобусной остановке у больницы. Моросит дождь. Такси не видно. Автобус не едет. Хлоины замшевые голубые туфли промокли и сделались у носков темно-синими. У нее зябнут ноги. Она поеживается. Некоторое время они сидят молча. Грейс поминутно трогает себя за макушку.

— А я, по-моему, опять беременна, — нарушает молчание Грейс. — Какое-то чудное ощущение. И эта чувствительная точка на макушке, когда надавишь. Помните, как мы увидели, что у мамы в животе зашевелился ребенок? Вот был ужас. Жалко, что оказалась не девочка. Девочка бы ее не убила. Я вообще предпочитаю девочек. К Пьеру, в сущности, была равнодушна, к Петре — другое дело.

— Мальчик будет, — говорит Хлоя, — если ты не ошиблась. Уж очень ты этого сильно хочешь.

Но в душе она не сомневается, что так и есть. Марджори держит на коленях материнскую сумочку.

— Что мне с ней делать? — спрашивает она. — Не в силах я разбирать ее содержимое.

— Положи в урну, — говорит Хлоя.

— Прямо как есть?

— Ну да. Кому-нибудь пригодится, подберут.

Марджори опускает сумочку в урну. Потом, что примечательно, ее находит какой-то честный человек, сдает в полицию, оттуда звонят Марджори, просят приехать, забрать — Марджори едет, и заново переживает свое горе, и ругает Хлою, но сейчас ей импонирует такой жест.

— Вот и все, — говорит Марджори. — Кончено. Хоть бы уж автобус приехал скорей. Я замерзла. До чего же паршивая страна. Ну, теперь-то меня здесь ничего не держит.