— Марта, — сказал Мартин в тот вечер. — Надо строже спрашивать с миссис Ходдер. Она злоупотребляет твоей снисходительностью.

Миссис Ходдер два раза в неделю приходила убирать дом. Старушке было уже за семьдесят. Брала она два фунта в час. Марта платила ей из своего жалованья: как-никак вести хозяйство было обязанностью Марты. Мартин великодушно признал ее право на самостоятельность; то, что в результате пострадали дети, пусть останется на ее совести, но коли ей вздумалось пойти работать, то, разумеется, она сама должна платить тому, кто заменяет ее по хозяйству. Это же ясно как божий день, то и дело повторял Мартин, и в душе Марта была с ним согласна.

— Пожалуй, ты прав, — ответила Марта. Ей не хотелось ссориться. У Мартина выдалась тяжелая неделя, а теперь ему предстояло вести машину. Сменить его за рулем Марта не могла. Четыре месяца назад ее лишили прав за вождение машины в нетрезвом виде. По общему мнению, это было несправедливо. Марта почти никогда не напивалась: когда ей пить, только успевай разливать гостям да мыть грязные стаканы. Но в день ее рождения после традиционного обеда с Мартином в ресторане Марта на обратном пути потеряла осторожность от усталости и возбуждения и врезалась в хвост впереди идущей машины; пришлось заплатить за поврежденный фонарный столб, сменить капот и на полгода остаться без прав.

Теперь водить машину приходилось Мартину; по пятницам он всегда бывал усталым, а по воскресеньям — раздраженным и сонливым, и Марта почему-то чувствовала себя виноватой за каждый стук, скрежет и хлопок в моторе.

По своим делам Мартин ездил на небольшом спортивном автомобиле, который легко лавировал на запруженных транспортом лондонских улицах. За город выезжали на старом громоздком универсале Марты, где хватало места для детей, корзин, постельного белья, провизии, детских игр, рассады, бутылок, портативного телевизора и прочих вещей, без которых не может обойтись средняя английская семья, отправляясь на выходные за город. Эта машина не мчалась, разрезая со свистом воздух, а, тяжело переваливаясь, медленно ползла вперед, и Мартин злился. Он редко высказывал свое раздражение вслух, но Марта, как все жены, угадывала его настроение не по словам, а по молчанию, по наклону головы, по тому, как его глаза становились веселее, а морщинки вокруг них глубже, и, конечно же, по тому, как он посмеивался над машиной Марты.

— Ну-ка, пошевеливайся, старая развалина! Неужели трудно постараться? Совсем ты одряхлела, вот в чем беда. Хватит ныть. Ноешь и ноешь, а всего-то нужно осилить пригорок. Растолстела ты чересчур. Так мы с тобой никогда не доедем.

Марту огорчал собственный возраст, полнота и привычка ныть по любому поводу. Слова Мартина она принимала на свой счет. А может быть, это больное воображение? Ведь дети ничего не замечали: у папы веселое настроение, и он уморительно подтрунивает над маминой машиной. А маму наказали за то, что она нарушила правила и села за руль, хотя ей было нельзя. Мама, спрятав меланхолию глубоко в себе, вечно спешит, вечно озабочена, деловая женщина. До чего же деловая!

Скажи она Мартину, что его шутки — это камешки в ее огород, он бы только посмеялся над ней и сказал, что так и до паранойи недалеко: «Собираешься пойти по стопам своей матушки, дорогая?» К концу жизни мать Марты стала болезненно мнительной. Она всегда жила замкнуто, подозревая, что все вокруг плетут против нее козни, и детство Марты было безрадостным, не согретым материнской любовью. Теперь все иначе, теперь Марта живет просто замечательно. Друзья, дети, дом, общество, вечеринки, театры и даже деловая карьера. Мартин — ее надежная защита от враждебного мира, общительный, покладистый, неунывающий Мартин, за ним она как за каменной стеной.

Она была благодарна судьбе: когда-то маленькая, прилежная, робкая Марта, которая, как никто, умела сдавать скучнейшие экзамены, — теперь она живет полной жизнью! У нее трое детей: Джаспер, Дженни и Джолион, — все в Мартина, такие же большелобые, с его открытым взглядом; полное доверие в отношениях с детьми, доверие, созданное ее любовью и заботой, а еще трудом, который она вкладывала в них, едва они появились на свет.