Милях в полутора от деревни сбивают немецкий бомбардировщик. Обугленные останки, самолетные и человеческие, оцепляют. Через неделю Марджори натыкается в какой-то канаве на оторванную человеческую руку в форменном рукаве.

Всегда — Марджори.

— Плакат тут ни при чем, — говорит Хлоя. — Я люблю мужа.

— Люблю! — фыркает Марджори. — Что за новости? В твои-то годы?

Она встает, идет к кофейному автомату и наливает себе и Хлое кофе. Официанта нигде не видать. Хлоя ждет не дождется, когда они уйдут из ресторана, но Марджори не намерена сдаваться.

— Так можно дойти черт-те до чего, — говорит Марджори. — С какой стати ты миришься с Франсуазой?

— Потому что она украшает жизнь Оливеру, — говорит Хлоя.

— А тебе?

— А мне она жизнь не портит, — сдержанно говорит Хлоя.

— Не портит? А надо бы, — говорит Марджори.

Тебе-то почем знать, гневно думает Хлоя. Ты не замужем, никогда не была, никогда не будешь, а туда же, с такой уверенностью судишь, что надо, что не надо.

— Ты в мамочку пошла, — вкрадчиво продолжает Марджори. — Всем без конца спускаешь. Долготерпение — это недуг, и ты заразилась им от нее.

— Все это вопрос альтернативы, — говорит Хлоя. — Какой способ выжить оставался матери, если не мириться? Что оставалось делать Эстер, как не терпеть Эдвина? Как она иначе могла бы жить? Женщины живут не по выбору, а сообразуясь с необходимостью.

— Когда не зарабатывают, — говорит Марджори.

— Я пробовала, — говорит Хлоя. — Стала зарабатывать, и с этого все пошло вкривь и вкось. Кстати, что ты ни говори, а Эстер Сонгфорд жилось не так уж худо. В семейной жизни это не редкость, это ТОЛЬКО СО стороны все выглядит так ужасно.

— Не выглядит, — говорит Марджори. — А есть.

— Она жила своим внутренним миром, его ничто не могло затронуть.

— Неправда, — говорит Марджори. — Затрагивало, и ранило, и разрушало. Эстер безумно страдала, когда Эдвин над ней измывался или Грейс начинала ей грубить, я это точно знаю. Мне приходилось наблюдать, как она храбрится.

— Все было не так, — говорит Хлоя. — Были у нее свои радости, и немало. Цветы в саду, дом, заботы, чтобы всего на всех хватило. А какой она становилась резвушкой в отсутствие Эдвина!

И правда — Эстер подчас резвилась как котенок ветреным вечером, кружила по кухне, дурачась, пританцовывая, напевая, к восторгу и замешательству девочек.

— Нам не страшен серый волк! — распевала она, но в полдвенадцатого, когда отворялась парадная дверь и возвращался из трактира Эдвин, ей было страшно, и недаром.

23

Как-то воскресным утром Хлоя приходит в «Тополя» раньше обычного и застает Эстер в слезах, среди немытой с вечера посуды. Правый глаз у нее заплыл, под глазом — синяк, из губы сочится кровь. На ней старенькое платье из зеленого вельвета, ткань выцвела от времени, обрела благородство. От слез глаза ее кажутся огромными, горе разгладило морщинки, протравленные заботой. Она похожа на очень хорошенькую девочку. И говорит она Хлое вот что:

— Понимаешь, свалилась с лестницы. Никак не приду в себя. Ты не поставишь чайник, Хлоя? Выпьем с тобой по чашечке? Не выношу, когда в доме уныние, а ты? А задавать тон — это дело жены и матери, я всегда так считала.