При последних словах хрусталь голоса надломился. Новый приступ кашля, сухого, обессиливающего, жалобного, потряс все хилое тело, распростертое в кресле. И Доре которая, быть может, имела что возразить, промолчала.

Л'Эстисак возвратился в сопровождении Сильвии – горничной, которая шла медленно, балансируя большим чайным подносом. Сам герцог нес чашку и заботливо помешивал ложечкой ее содержимое.

– Котлета, которую вы изволили заказать, – провозгласил он тоном дворецкого.

Жанник с чашкой в руке надула губы.

– Ну что же? Вы не пьете?

Она еще больше вытянула губы:

– Бедный мой Л'Эстисак!.. Я вовсе не хочу критиковать ваши кулинарные таланты. Но оно очень аппетитно, это мясо, которого вы наскребли немножечко и положили в бульон.

Он пошутил, как шутят с больными детьми, желая заставить их принять горькое лекарство:

– Прикажете попробовать, чтоб я мог доказать вам, что это вкусно?

Она улыбнулась и выпила залпом, чтобы доставить ему удовольствие.

Селия с восхищением смотрела на серебряный поднос, на японский сервиз, на старинное кружево салфетки и на вышитый передник Сильвии.

О, дом Жанник был и в самом деле чрезвычайно шикарным домом!..

Л'Эстисак снова уселся на землю и привалился спиной к тому же самому стволу.

– Я слышал из дому, – сказал он, – как вы спорили о чем-то, маленькая болтунья.

– Да, – сказала Жанник, – я рассказывала Доре, что мой первый любовник подарил мне три сорочки с розовыми ленточками и две пары таких же панталон.

– Он был человек щедрый.

– Он был прелестным маленьким гардемарином, который свое жалованье делил на две части: большую часть он отдавал прачке, а меньшую мне.

– В таком случае, – заявил герцог, – он был больше чем щедрым человеком: он был честным человеком. Что с ним случилось?

Молодая женщина грустно указала пальцем на землю:

– Сайгон, – сказала она коротко, – Акклиматизационный сад…

Доре взглянула на Селию и пояснила:

– Кладбище.

Жанник снова ухватила нить своих воспоминаний:

– Мне было четырнадцать лет. Чтобы быть битой как можно меньше, я как можно меньше бывала дома. А чтоб зарабатывать гроши, я придумала продавать фиалки в Казино. Тогда в Бресте было настоящее Казино. Итак, как-то вечером я продавала мои букетики фиалок. Вот я замечаю хорошенького гардемарина, хорошенького-хорошенького. Вы никогда не видели такого хорошенького гардемарина. Кожа у него была нежнее моей!.. А его ногти блестели. Я первым делом отложила восемь су из моей выручки, чтоб купить себе щеточку для полирования ногтей.

– Глупость! – сказал мрачный Л'Эстисак.

– Черт возьми! Конечно… Но на следующий же день я сотворила другую глупость, большую. Ночью я целых четыре часа полировала мои ногти. Это придало мне смелости. Вечером в Казино я подошла прямо к моему мидшипу и – бац! – объяснилась ему в любви. Он остолбенел. Но послушайте самое интересное!.. «Тебе шестнадцать лет? – сказал он мне… (Вы понимаете, я прибавила себе лет, чтоб он не отнесся ко мне как к маленькой девочке!) – Тебе шестнадцать лет? И у тебя еще не было любовника? Послушай, дочь моя! И ты думаешь, что я соглашусь быть первым! Ну нет! Отчаливай! Пусть твоя мать раньше выпорет тебя еще разок!» Он даже не захотел поцеловать меня.