|
Я сразу же поглупела, как целое стадо индеек, и, вместо того чтобы протестовать, звать на помощь, как-нибудь отбояриться, а закон был на моей стороне, это ясно как день, я ударилась в слезы, и только всего и прошу, чтобы мне позволили надеть юбку и захватить с собой Буль де Сюиф, моего терьера. И вот мы на улице. Можете вообразить, как мне было стыдно: я не одета, не причесана, и два «отметчика» держат меня за руки, как воровку. Слава Богу, идти было недалеко. Мы приходим в участок. Там был комиссар. Владыка небесный! Мне показалось, что я возвратилась к моим родителям, где из четырех слов три были грубые!.. Знаете ли вы, что первым делом крикнул мне этот «комиссар»? – «Наконец-то попалась мне одна из них! И они еще смеют иметь собак, эти собаки!» И пошел!.. Чего только я не услыхала… Короче говоря, он наконец зовет нравственных и приказывает отвести меня – отгадайте, куда? В особый квартал. Чтобы меня подвергли осмотру вместе с тамошними женщинами. Я думала, что уже все кончено и что мне дадут билет. К счастью, в последнее мгновение мне пришла в голову блестящая мысль. «Простите, – говорю я комиссару, – простите! Я спала тогда и не все поняла. У ваших людей был ордер, чтоб войти ко мне?» Он снова начинает ругаться: «Ордер, чтоб войти к такой твари, как ты? Вот еще!..» Но я помнила, что мой мичман как-то говорил мне: «У них не было ордера? Хорошо! Это доставит большое удовольствие моему другу, когда я расскажу ему это… Да, моему другу господину Тенвилю, редактору „Маленького тулонца“»… Это было почти правда – то, что я говорила: мы с ним обыкновенно проводили две ночи каждые две недели, и Тенвиль был так мил, что обещал помочь мне, если у меня будут какие-нибудь неприятности. Ну, дети мои! Едва услышав это имя, имя Тенвиля, комиссар побледнел. И сразу же предложил мне сесть!.. Четверть часа спустя все было в порядке. Вместо того чтоб тащить меня на «осмотр», послали агента за справками в редакцию «Маленького тулонца». Тенвиль черкнул пару слов. И меня сейчас же отпустили! Ну не счастливо ли я отделалась, а?!
Женщины заволновались. Л'Эстисак прервал их: – Самое замечательное, – сказал он холодно, – это то, что 14 июля 1789 года банда фанатиков взяла приступом Бастилию из протеста против произвольных арестов, которые, как всякий знает, были позором старого строя. Женщины все вместе покачали головами. Да, это было замечательно, и Л'Эстисак был прав. Но у них не хватило смелости шутить по этому поводу. И Жанник выразила общее их мнение: – И все-таки, – прошептала она, – трудно жить так, вечно преследуемой, загнанной, травимой, как дикий зверь, как волк!.. Она задумалась. Потом внезапно сказала: – Пор-Кро! Пор-Кро! Женитесь. Тот даже привскочил: – Тут же? – спросил он. – Немедленно? Без разговоров? Уж не история ли Фаригулетты внушила вам этот вердикт? – Черт возьми! Да!.. Он удивился: – Объясните? – О! – сказала она, – я никогда не умела давать объяснений! Но я вполне убеждена в том, что говорю: женитесь! Так будет лучше. Он спросил ее: – Так, значит, вы полагаете, что я буду счастлив? Что мы будем счастливы, девица X и я? Она поджала губы. – Почем я знаю. Быть может – да, быть может – нет. – Но тогда? – Во всяком случае, вы будете менее несчастны, и вы, и она, чем если вы не поженитесь. – Если уж непременно предстоит быть съеденным, и речь идет только о том, какую выбрать подливку. – Нечего смеяться, оттого что только об этом и идет речь! – Я больше не смеюсь. |
