Селия подскочила, как подскакивают от укуса осы.

– Вы скажете ему от моего имени: нет! – нет – нет, нет и нет! Я делаю то, что мне угодно, и сплю с тем, с кем я хочу! Скажите пожалуйста! Вы самоуверенны, господин Селадон!

Но он дал ей такой быстрый и такой резкий отпор, что она в смущении отступила на шаг:

– Я самоуверен? Возможно! Самоуверенным может быть тот, кто не боится никого и ничего! Я самоуверен, да! И я больше имею права на это, чем вы. И лучше бы вы подсократили вашу самоуверенность! Это я вам говорю!..

Она не удержалась и спросила:

– Отчего?

Он язвительно отвечал:

– Оттого что, если вы будете скверно вести себя, я отправлю вас к прокурору Республики, и он уж собьет с вас спесь!

– К прокурору?

– Да, черт возьми!

И на этот раз Селадон раскрыл все свои козыри:

– Вы, может быть, полагаете, что можно продавать за наличные деньги вещи, которые вы взяли в кредит, и правосудию до этого нет никакого дела? Хорошо же вы знаете уголовный кодекс. Но я не злой человек и объясню вам все. Вы ведь продали золотое колье, которое вы купили у меня неделю тому назад, не так ли? Вы продали его за наличные, раньше чем рассчитались со мной? Прекрасно! Эта операция называется мошенничеством, дорогая моя. И стоит мне подать на вас жалобу, чтобы вас завтра же упрятали в тюрьму. Превосходно! Вот каковы дела! И признайтесь, что я добрый человек: вместо тюрьмы я предлагаю вам почтенного господина Мердассу.

Широко раскрыв глаза, стиснув пальцы, с пересохшим ртом, Селия не двигалась с места.

Уголовный кодекс? Разумеется, она не знала его. Но она слышала про него – слышала достаточно, чтобы понять, что этот негодяй говорил правду, что он предательски толкнул ее в капкан, что она попала в этот капкан, что она была теперь всецело в его власти.

Тогда Селадон, мошенник, посредник и обольститель, разразился насмешливым хохотом. Потом он встал, надел шляпу и сухо приказал:

– Итак, во вторник, между тремя и четырьмя пополудни; решено и подписано. Приготовьте хорошую закуску, не слишком много сластей, лучше что-нибудь пряное, паштет; и бургундское. Что касается остального – не нужно пеньюара: он не любит пеньюаров; хорошее платье, платье, которое трудно расстегнуть, с тесемками, и корсет, нижние юбки и все прочее. Я не прощаюсь, милая дамочка.

Но когда Селадон спускался с террасы, кто-то открыл калитку – мужчина, который, заметив Селадона, остановился на месте совсем так же, как за три недели до того остановилась маркиза Доре.

И Селадон совсем так же, как тогда с маркизой, почтительно посторонился, сняв шляпу и изогнув спину, чтобы пропустить посетителя – доктора Рабефа.

Рабеф не отвечал на поклон. Его маленькие серые глазки, проницательные и живые, на пару мгновений остановились на тихоне, потом, не сморгнув, он стал смотреть в другую сторону. Селадон, которого обдали презрением, не возмутился и тихонько убрался, как вор, которому удалось его дело и который не хочет привлекать к себе ничьего подозрительного внимания.

Теперь Рабеф молча смотрел на Селию с порога гостиной.

Положив локти на стол и закрыв руками лицо, Селия плакала. Негромкие рыдания потрясали ее плечи. У ее ног валялся небольшой платочек, до того вымокший, что, падая, он оставил влажный коричневый след на красном паркете.

Рабеф неподвижно стоял в дверях и смотрел на Селию.

– Итак? – спросил Рабеф.

– Ну вот, – закончила Селия, опустив голову, – мне придется сказать этому человеку «да», оттого что мне остается только сказать «да» или идти в тюрьму.