– Нет здесь? Где же она?

Маркиза в изумлении осматривала всю комнату, а Мандаринша, бросив и ларец, и циновку, быстро появилась в гостиной.

Тогда Рабеф решился все объяснить и начал очень спокойным тоном:

– Селия уехала вчера перед обедом, даже не предупредив меня. Но я совсем не волнуюсь. Соседи сочли нужным неоднократно поставить меня в известность о том, что она уехала не одна.

Доре ударила себя по лбу:

– Пейрас!

Рабеф кивнул:

– Пейрас!

Потом сказал еще спокойнее:

– Впрочем, это не имеет никакого значения. Хотите выпить портвейна перед чаем?

И стал наполнять рюмки, стоявшие на круглом столике. Лоеак передал первые две рюмки дамам. Потом повернулся к Рабефу:

– Не имеет никакого значения, – как вы понимаете это? – спросил он, поддавшись наконец любопытству.

Рабеф сразу же ответил ему:

– Никакого значения, оттого что случится одно из двух: либо Пейрас оставит у себя эту молодую особу, и в этом случае все обстоит благополучно, так как это то, чего она всегда в глубине души желала; либо они расстанутся, и она вернется. В этом случае все обстоит столь же благополучно, быть может, даже более благополучно.

Л'Эстисак подошел к Рабефу и положил руку ему на плечо:

– Ну а как же вы, старина?

– Я? – спросил доктор все тем же спокойным тоном. – Я?.. Ну, это имеет еще меньше значения. Китаец, друг мой! Ведь вы начали нам такой интересный рассказ.

Китаец послушно склонился, как вдруг произошло новое событие: Мандаринша, все время стоявшая посреди гостиной, не вернулась на свою циновку; Лоеак, который смотрел на нее все время, с удивлением вдруг увидел, что она открыла маленькую коробочку, висевшую у нее на шнурке, вынула оттуда крупную коричневатую пилюлю и раздавила ее в чайной ложечке.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Хочу проглотить вот эту пилюлю, оттого что сегодня вечером мне будет некогда курить.

Она вылила в ложку, наполненную черным порошком, последние капли портвейна из рюмки. И проглотила это, как говорила.

– Как? – спросил Лоеак. – Вам сегодня будет некогда?

Она сделала гримасу, оттого что опиум был горький. И ответила еще немного сдавленными губами:

– Да, оттого что мне сейчас же нужно уезжать.

– Зачем?

– Разыскивать ее.

– Кого? Селию?

– Селию.

Ее перебил Рабеф:

– Мандаринша, дорогая моя. Прошу вас! Это касается только меня, меня одного. Оставьте все как есть. Ложитесь на вашу циновку. И не глотайте этих пилюль, они годны только на то, чтобы причинить вам спазмы желудка, с которыми вам придется повозиться.

Но Мандаринша была глуха, как статуя, и уже прикалывала свою шляпу. Рабеф дважды повторил:

– Я вас очень прошу.

И позвал на помощь Доре:

– Послушайте, – сказал он, – помогите мне ее удержать. Это просто сумасшествие.

– Нет! – ответила наконец Мандаринша. – Это не сумасшествие!..

Она была теперь совсем готова к отъезду. И взглянув на часы, висевшие у нее на той же цепочке, что и коробочка с опиумом, сказала:

– Без пяти одиннадцать. Я вскочу в предпоследний трамвай. В Половине двенадцатого я буду уже в «Цесарке». Там лакей, разумеется, будет знать, где находится Селия. И у меня хватит времени, пока она не станет возвращаться.

– Хватит времени на что?

– На то, чтобы поговорить с ней.

Рабеф пожал плечами:

– И вы полагаете, что она вас послушается.