— Николай, ты опять у нас тут за крайнего? — засмеялся Колодников при виде криминалиста. Тот развёл руками, в одной из них был неизменный, потёртый дипломат эксперта.

— Да, а кому ещё то тут быть? Мы с Виктором одни на весь город остались.

— Все разбежались?

— А кто будет работать на такую зарплату? И я бы ушёл, если бы жена на рынке мясом не приторговывала.

Колодников невольно хмыкнул. Торговля мясом была выгодная Сычёву ещё потому, что его не решались трясти рэкетиры. Всё же работник милиции. За это он и держался в органах.

— Ну, что тут у вас на этот раз? — спросил Беленко. Этот черноволосый, удивительно обаятельный мужчина был другом Колодникова, поэтому Андрей только махнул головой в сторону закрытой двери.

— Идите, криминальные крысы, вынюхивайте следы преступления.

Кто-то, кажется Фортуна, засмеялся. Дверь открылась, и, прежде чем торопливо отвернуться, Астафьев всё-таки успел зацепить взглядом силуэт висящего прямо посредине комнаты человека. Юрию снова стало тошно. Андрей заметил это, и, сунув ему свою папку, велел: — Иди, опроси соседей.

— Что спрашивать?

— Как что? Всё, что положено спрашивать в таких случаях.

На лице лейтенанта было всё такое же, туповатое выражение, и Колодников, со вздохом, продолжил.

— Кто что слышал, когда видел соседа в последний раз, не жаловался ли он на жизнь. Может, он ходил по коридору с верёвкой, спрашивал в долг мыло или табуретку. Начни с этой вот бабки, — он кивнул в сторону двери, за которой уже скрылась доброхотная старушка, — она больше всех должна знать.

— Хорошо.

Когда за Астафьевым закрылась дверь соседней комнаты, Потехин тихо спросил: — Это что, ваш новый опер?

— Ну да. Прислали парня за какую-то провинность из дежурной части.

— И как он?

Колодников раздраженно отмахнулся.

— Да, ни как. Кажется мне, что толку из него не будет. Подержим малость, да сдадим пэпээсникам. Будет по улицам в патруле шакалить.

Тут открылась дверь, Беленко махнул рукой.

— Заходите. Всё тут, похоже, ясно.

Через полчаса Астафьев вышел из четырнадцатой комнаты, и подошёл к другой, восемнадцатой. Из-за двери была слышна громкая музыка, что-то импортное, в ритме танго. Юрий постучался. Дверь ему открыла черноглазая девушка в коротком домашнем халатике, с торчащей снизу кружевами ночной сорочки. Астафьев сразу определил её возраст лет в двадцать семь, может даже больше — двадцать девять.

— Ну, чего надо? — спросила она не очень приветливо.

— Я из милиции.

Девица, откровенно рассматривающая Астафьева, заявила: — А по виду не скажешь?

Юрий удивился.

— Почему?

— Все менты, каких я только видела, удивительно нахальны и не симпатичны. А ты ничего, лапочка. Заходи.

Пройдя в комнату, она плюхнулась на единственную в этом помещении приспособлении для сна — широкую, практически квадратную кровать. При этом сорочка задралась куда выше колена, но хозяйка не сильно спешила её одёрнуть, предоставив гостю возможность рассмотреть свои очень даже красивые ноги. Да и сама она была ещё хороша: черные, выразительные глаза, чуть впалые щёки, пухлые губки. Но, при этом у ней не было какой-то ухоженности: вся косметика смыта, не очень чистые волосы забраны в пучок на затылке, да и сама она была какая-то уже слегка подержанная. Морщинки рядом с глазами, и небольшие тени под глазами уже обозначили свой неумолимый план на старение.

— Ну, и что вам надо от меня, — спросила девица, закуривая. После этого она всё же одёрнула свою сорочку.

— У вас тут сосед этой ночью повесился.