Когда мужчина вышел на лестничную площадку, чтобы покурить, Юрий догнал его.

— Извините, Олег Васильевич, я работник уголовного розыска, Астафьев. Скажите, вы когда общались с Серовым последний раз? Он ничего не говорил о каких-либо мотивах своего самоубийства?

— Нет, ничего. Василий Егорович был крепким человеком, он всегда говорил, что наши предки пережили ещё более страшные времена, чем теперь. Гражданскую, Великую отечественную войну. Переживём и ельцивщину. Он звонил мне недавно, на прошлой неделе. Хотя… Тогда он был какой-то не такой. Мы обсудили некоторые места антинародной политики Ельцина, а потом он сказал мне странную фразу: "Знал бы ты, Олег Васильевич, что творится у нас на заводе. У тебя бы волосы дыбом встали". Я спросил, что он имеет в виду. Но Василий Егорович ответил, что ему нужно удостовериться в этом, а потом он поднимет на уши всех этих махинаторов.

— Махинаторов?

— Да, он так и сказал — махинаторов.

— А более конкретно он ничего не сказал? Что он имел в виду?

— Нет, но голос у него был такой… — старик чуть подумал, а потом закончил, — торжествующий. Как будто он уже знал что-то.

— Вы не знаете, что хоть примерно он имел в виду?

— Нет, извините, даже не догадываюсь. Я давно отошёл от заводских дел, уже шесть лет на пенсии.

Эта точка на лестничной клетке оказалась очень выгодной с точки зрения допроса мужской части людей, пришедших проводить старого мастера в последний путь. Увы! Никто из них толком ничего не знал. Что удивило Астафьева, все кто работали с Серовым в последнее время, были молодёжью, едва ли не одного с ним возраста, может, чуть постарше. В чём все они были единодушны — никто не думал, что Серов захочет наложить на себя руки.

— Старик крепкий был, жилистый. А въедливый! Как серная кислота. Чуть на тот свет не вогнал меня своими придирками, — обобщил общее мнение разбитной слесарь-ремонтник. — Это не так делаешь, то не этак. Я уж увольняться хотел. А теперь я ещё поработаю. Вредность, она на дороге не валяется. Мне шесть лет отжать надо, а потом можно и за забор, на волю! А то не покурить, ни выпить.

Самих похорон Астафьев дожидаться не стал. Его дальнейший путь лежал в горбольницу. Предъявив своё удостоверение и пустив в ход некоторую долю своего обаяния, Юрий добился, чтобы ему без всяких официальных бумаг выдали медицинскую карту Василия Егоровича Серова. Увы, последняя запись в ней относилась к пятилетней давности. Судя по ней, у старика вырвали зуб.

По времени надо было возвращаться в отдел, но за этот день Юрий не сделал главного — он ни на шаг не приблизился к тому Наташкиному хахалю, что якобы видел в коридоре троих качков, а потом и их автомобиль. Из-за этого Астафьеву опять пришлось посетить всё тот же, изрядно опостылевший ему барак.

Старика уже похоронили, и, судя по состоянию его обитателей, уже и помянули. На самом пороге барака лежал тот самый инвалид с культёй, и добродушно и мерно блевал на крыльцо. Брезгливо обойдя этого аборигена кривовского гетто, Юрий подошёл к двери комнаты номер восемнадцать, и снова постучал. Увы, ответом ему была тишина.

"Куда она могла деться? — подумал Юрий, отходя от двери и доставая сигареты. — Загуляла у подруг? Или нашла нового друга со свободной хатой"?

Он ещё размышлял об этом, когда в коридоре появилась низкорослая женщина лет пятидесяти в короткой, очень дорогой норковой шубке, с морщинистым, и явно злым лицом. Она так же подошла к двери восемнадцатой квартиры, и решительно в неё постучала. Убедившись, что в комнате никого нет, она развернулась, и, пробормотав себе под нос: — Стерва! — столь же решительно направилась обратно. Астафьев тут же её догнал.