— А тут свет вдруг вспыхнул, она обернулась, пакетом лицо прикрыла. А машина на неё как рванёт. Она ещё хотела убежать, да о сумку свою споткнулась и упала. И он, прямо на неё. Переехал, значит, остановился. Кент какой-то вышел, посмотрел на бабу, сел в машину и уехал.

— А машина откуда ехала? Так же от горбольницы?

— Не а, она не ехала.

Колодников ничего не понимал. У него от этого длительного допроса и лошадиной дозы никотина дико разболелась голова.

— Не понял ничего. Как это она не ехала? А что она тогда делала?

— Стояла она на дороге.

— Долго стояла?

— Да, долго. Я как раз пришёл, залез в огород, нарезал уже капусты, а тут они, козлы эти на тачке припёрлись. Я уж думал — всё, менты по мою душу пригнали! Сижу, значит, прижух. Ломиться всё равно некуда, там с другой стороны овчара с меня ростом. Ну, смотрю, два хрена из тачки вылезли, и ушли. А этот, водила, свет выключил, и сидит, музон слушает. Я уже замерз, а тачка всё стоит. Ни вздохнуть, ни пёрнуть!

— Так он близко был?

— Да, на другой стороне дороги! Там три метра от меня. Я чего и шуханулся то. Вперёд нельзя, назад нельзя, там собака.

— А что за тачка была?

— Джипяра.

— Понятно что джипяра, а марка какая?

— Да, хрен его знает. Темно было. Но не наша — это я клык даю. Здоровая больно. Длинная. У ней наверху ещё на дуге штук шесть фонарей. Как врубает их все — так как днём видно.

— Он когда её давил, тоже свет так же врубал?

— Ну да, все шесть штук, да ещё и своих пару. Там ослепнешь, на хрен.

— Номера этой машины ты не видел?

— Нет.

— А эта, с сумками, она далеко от машины ушла?

— Да нет, метров десять, до фонаря только…

— Там фонарь был?

— Ну да, один он там. Он ещё бибикнул ей.

— Как это, бибикнул? — снова не понял Андрей.

— Ну, просигналил. Она обернулась, потом дальше пошла. А тут и он за ней. Я сразу через забор стартанул, вот и засёк, как он её переезжал.

— А он тебя видел?

— Водила?

— Ну, не папа Римский! — рассердился Андрей.

— Не-а. Я сразу к воротам перебежал, там закуток такой, темно. Он как уехал, я уже поближе подошёл.

— А ты, правда, что ли, покойников боишься?

Лягу даже передёрнуло.

— Ужас как! Аж изнутри чё подымается, кожу аж рвёт, такой вот страх.

— Да, не в отца ты пошел, слава богу, — пробормотал Колодников. — На твоём папашке два жмурика было. Ну, с машиной мне, вроде, всё понятно.

— Статью мне не навесишь за это, Андрей Викторович?

— Да нет, Макс, зачем. Свидетелем будешь, и ценным.

— Гы-гы! В первый раз я свидетелем буду!

— Ну, лиха беда начала. Потом пострадавшим будешь.

— Терпилой? Не-а. Ни в жизнь.

— Слушай, Максим, мне вот не понятно, что это вы так Авезова то невзлюбили? Уж третий раз в его тонер залазите? Что он вам такого плохого сделал?

Ляга ухмыльнулся.

— А хрен ли не залезть туда, куда уже залазили? Мы бы ещё залезли, если он на окна такие же решётки наварил. Я их ногой выбил! У нас в ПТУ салаги первогодки лучше варили, чем этот сварной.

— О, а ты, у нас, оказывается, и в ПТУ учился?

— А как же, я ж сварщик, да классный. У меня и диплом есть.

— Ладно, поедешь в зону, там такие профессии нужны. В авторитете будешь.

Колодников с полчаса снимал с Сухинина показания, а напоследок вспомнил об ещё одном деле.

— А кто ж твоего отца то убил, а Максим?

Простоватое лицо Сухинина сразу стало каким-то страшным, в нём словно прорисовался совсем другой человек.