В то время как большинство заключенных с готовностью приняли теорию девиантности – хотя бы для того, чтобы объяснять с ее помощью собственные преступления, – Гарри отнесся к ней достаточно скептически. Ему она представлялась чем-то вроде научного оправдания ошибок и неудач. Часть группы, в частности грабитель банков и некоторые другие, еще могли рассматривать свои поступки в, так сказать, романтическом ключе, ибо что такое налет на банк, как не атака на развитой капитализм и конформизм? Но с Гарри случай был как раз обратный.

«Я не был бандитом, – частенько говорил он без всякой сознательной иронии. – Я был бизнесменом, и только!»

Несмотря на упомянутые трудности, я продолжал разбирать теорию со всей группой. Гарри тоже работал с нами – и в то же время отдельно от нас, оставаясь, как всегда, загадочным и непостижимым. Его инстинктивное неприятие моего главного тезиса так и не ослабело, зато он по-прежнему восхищался теорией самоанализа, которую он открыл для себя совсем недавно. «Я всегда интересовался психологией», – признался он однажды, и я понял, что брошенное мною семя пало на благодатную почву. Гарри захотел учиться, и я подумал, что его попытки исследовать самого себя должны принести плоды. Мне уже давно казалось, что на самом деле Гарри является живым воплощением доводов и теорий, которые я пытался отстаивать. В его преступности, если рассматривать ее как склонность к нарушению закона, была некая интригующая недосказанность, которая, как мне представлялось, имела решающее значение для всего академического проекта, которому я посвятил столько сил и времени. Впрочем, столь противоречивая фигура, как Гарри, в любом случае могла считаться живой диссертацией на тему о социологических истоках девиантного поведения.

Примерно в то же время я опубликовал статью, озаглавленную «Гангстеризм как отклонение в развитии капитализма». Начал я с происхождения самой теории девиантности. Вряд ли было простым совпадением, что как научное направление она сформировалась в 20–30-х годах, и не где-нибудь, а в Чикаго. Именно в этот период и именно в этом районе США процветали преступные промыслы и активно действовали бандитские шайки. Послевоенный подъем деловой активности, резкие демографические сдвиги и хаос в торговле, явившийся следствием сокращения масштабов вмешательства государства в экономику, повлекли за собой размывание общественной морали. Таким образом, Аль-Капоне может в каком-то смысле считаться крестным отцом социологии девиантного поведения. Его преступный трест столь основательно перепутал норму с отклонением от нормы, что у большинства людей возникли неизбежные колебания в отношении к социальным ориентирам, еще совсем недавно считавшимся незыблемыми.

В свою очередь, гангстеры способствовали дальнейшему искажению общественной морали. Им завидовали, им подражали; оказавшись самыми заметными фигурами в ряду новых социальных ценностей, бандиты поспешили закрепить сложившееся положение. При этом они невольно пародировали самих себя в стремлении подражать внешним атрибутам большого бизнеса – дорогим костюмам, мощным машинам и тому подобному. Любопытно, что свойственный гангстерам экстремизм прекрасно вписывается в жизнь свободного рынка. «Положение вне нашей повседневной реальности способствует их постепенному превращению в реальное воплощение наших этических фантазий» (Гоффман, 1972:267). Более того, мафия способна порой проявлять активность и предприимчивость, стараясь облечь свойственный капитализму авантюрный дух в конкретную форму.

Именно в этот момент на сцене появляется такая фигура, как «голливудский гангстер».