– Два g.

Кабина притормаживает.

Я слышу, как Артем дышит. Он успевает восстановиться.

– Пять g.

Центрифуга разгоняется.

Лицо парня теряет свое естественное выражение. Щеки обвисают, глаза напряженно всматриваются в ожидании лампочек.

– Два g.

Скорость падает.

Артем пыхтит. Открывает рот, двигает шеей. Рычит.

– Артем, сейчас будет шесть g. И на этом занятие закончится. Соберитесь, следите за дыханием и не расслабляйте ноги.

Курсант разминает лицо. Скалится, раздувает щеки, двигает бровями.

– Шесть g.

Кабина разгоняется.

Лицо Артема сползает к подбородку. Брови нависают над глазами. Но парень не сдается. Терпит. Не теряет сознание.

– Два g. Закончили, – объявляю и кручу переключатель.

Скорость не уменьшается.

– Два!

Кручу, жму экстренную остановку, тренажер не реагирует.

На мониторе Артем лежит с закрытыми глазами. Ему плохо. Он без сознания. Нужно спешить.

Я хочу выругаться. Но воспитание не позволяет.

Я открываю люк. Нужно пробраться в резервуар самой центрифуги, дернуть рычаг и механически отключить аппарат. Это смертельно опасно, особенно когда тренажер движется на такой скорости. Но я пробираюсь внутрь. Я должен помочь своему курсанту.

Возможно, сегодня я погибну. Но это не важно. Нас к такому готовили.

Громадина проносится в сантиметре от головы. Я перекатываюсь под стропилами. Возможно, именно для этой минуты я все эти годы поддерживал тело в отличной форме. Судьба? Предназначение? Я не верю ни в одно, ни в другое. Я просто пробираюсь мимо грохочущего аппарата к рычагу механической аварийной остановки.

Удар.

Еще и еще.

Искры.

Пол встречает мою спину.

Я слышу голоса. Они взволнованы. Через помехи они говорят, что наш корабль терпит крушение. Нештатная ситуация.

Боль. Голова раскалывается.

Трогаю лицо, чувствую, как мои пальцы покрываются чем-то мокрым и липким.

Хватаюсь. Я тяну на себя рычаг.

Удар.

Темнота.

Тишина.

Только сердца стук: «Тук-тук, тук-тук».

Вот оно – мое последнее, крайнее дело.

Звезды.

Звезды все видят. Все знают. Они живые. Можно в это не верить, но знаю, что это так. Интересно, что чувствуют звезды, когда на Земле умирает человек? Что чувствуют, когда умираю я? Возможно, они грустят, плачут? А может быть, они радуются скорой встрече? Может, им просто всё равно? Нет. Я уверен, им важен каждый из нас.

«Тук-тук», – кто-то стучится в дверь.

Утро.

Боль.

Я не умер. Лежу с закрытыми глазами, но знаю, что уже светло.

Подозрительно, я проснулся и не слышу своего старого назойливого приятеля-будильника. И подозрительно, что сегодня кровать не держит. Мне хочется скорее подняться.

– Можно?

– Тише! Григорий Петрович еще спит.

Я хочу возразить, пытаюсь встать, но чья-то рука меня останавливает.

– Лежите. Григорий Петрович, вам пока нельзя, – шепчет незнакомый голос.

Я открываю глаза.

Больничная палата. Лежу на кровати. Возле меня – врач и Артем. Курсант стоит с букетом и смотрит на меня.

Он смотрит и, кажется, готов расплакаться.

– Артем, хотите пригласить меня на свидание? – киваю на букет.

Я пытаюсь засмеяться, но боль в боку заставляет осечься.

– Да, – Артем тоже смеется и садится на край кровати. – Дед, я знаю – ты спас меня. Чуть сам не того… но меня спас.

Я морщу лоб.

Терпеть не могу такие вот разговоры.

– Дед, проси всё, что захочешь; Феррари, Майбах, дачу на островах.