— Что с тобой сегодня? С братом, что ли, поссорился? Тебя не узнать.

Жанлену вдруг стало стыдно. Лепеча какие-то извинения и оправдания, он поднялся со стула и, попрощавшись, поспешил покинуть ателье. Виктор только пожал плечами.

Жанлен уже шел на работу. Удивительно, но за одну ночь Амстердам, казалось, утратил все свои краски. Куда делась изысканность древнего города, обаяние улиц. Что стало с ними? Однообразные дома, самые обыкновенные. Или это с ним что-то не так? И правда, как-то все раздражает с утра. А почему? Беспокойство, тревога, закравшиеся в душу после того злополучного сна, все усиливались.

На работе, как и предполагалось, делать оказалось нечего. Ведь всегда звонили домой, если нуждались в его услугах. И что теперь, куда податься? Домой?

Мир пустел. Терял цвета. Блек. Сегодня это ощущалось в полной мере. Но как такое могло получиться? Нет, это не просто плохое настроение. Оно не пройдет ни завтра, ни послезавтра.

Жанлен почему-то точно знал это.

Вдруг его осенила мысль. Он беспокоится о брате. Ну конечно, этот лопух наверняка отправился на природу рисовать эскизы. По такой погоде! В его-то состоянии! Вот бестолочь! Долдонишь ему, долдонишь, а все мимо ушей. Точно поехал за город. Жанлена так обрадовало это неожиданное объяснение, что он срочно помчался домой. Надо позвонить брату, загнать его в кровать.

К его великому удивлению, Жак оказался у себя.

— Ты ведь не собираешься на пленэр? — строго спросил Жанлен.

— Какой пленер! — усмехнулся брат. — Дождь на улице, у меня все размокнет.

И верно. Не подумал о том, что невозможно рисовать под дождем.

— Ты температуру мерил? — продолжал он допрос.

Жак давно привык к подобной опеке, но такая навязчивость, причем совершенно беспричинная, поставила его в тупик.

— У меня все отлично. Ты же меня утром видел. Что могло случиться за пару часов?

Брат повысил голос:

— Я спрашиваю, мерил или нет?

Жак прямо-таки оцепенел от неожиданного натиска.

— Нет, — растерянно пробормотал он. — А зачем, я отлично себя чувствую.

Иногда, даже в куда более худшем состоянии, Жак говорил брату то же самое и тот успокаивался, зная, впрочем, что обстановка не так безоблачна, как ее хотят представить. Но сегодня с Жанленом творится нечто странное.

— Опять врешь! — возмутился он. — Сиди дома, сейчас приеду. — И он повесил трубку.

Что все это значит? Может, Жанлен сам заболел? И причем куда более серьезно? Жак улыбнулся. Портрет. Ну конечно! Бедный братец еще сам не понимает сути происходящего. Он неожиданно ощутил в себе острую потребность оберегать, защищать кого-то. Но кого? Слабого, беспомощного. Мысль о незнакомке еще не посетила его. А между тем выражение лица девушки порождало сильное желание ее защитить.

Испуганная — вот главная характеристика, а в сочетании с хрупкостью и бледностью просто сама слабость. Жанлен ощутил это, но еще не понял собственных чувств. А ведь, как известно, подобные желания ни с того ни с сего не посещают неженатого мужчину…

Жак засмеялся. Что ж, теперь главное — не сопротивляться. Иначе будет только хуже. Надо дать ему удостовериться, что все отлично, убедить его в этом. В противном случае он найдет повод навыдумывать кучу несуществующих симптомов, лишь бы отгородиться от уже появившихся в сердце первых ростков чувства. А так Жанлен придет к выводу, что ошибся, и станет искать другую причину своего состояния. Придется потерпеть. Пусть потешится, удовлетворит потребность заботиться, а там, глядишь, сообразит что к чему.

Жанлен приехал к пяти часам. Первые же его слова окончательно развеяли всякие сомнения Жака.

— Сколько раз говорить, что на пленэр нужно одеваться теплее.