– И тута уже покою нету, окаянные! Любовь у меня, любовь, и все, имею я права какие-нибудь?! В череду становись, кобелище, после этого залазий!

«Залазить в череду» у Ильи не было никакого желания, и он быстро пошел через зал к едва заметной двери, из-за которой выбивалась полоса света и слышались трезвые голоса. Он уже взялся за ручку, когда чей-то кулак ткнул его в грудь:

– Куды прешься, господин хороший? Слово знаешь? От кого будешь?

– «Прикуп наш», – вспомнил Илья. – Я от Митро-цыгана.

– Проходь.

Дверь открылась. Илья вошел, осмотрелся.

Это была комната без окон, единственной мебелью в которой был большой круглый стол. Над столом свисала с потолка лампа, бросая тусклый свет на лица собравшихся вокруг него. Их было человек десять. Из-за стола доносилось: «бит валет», «десятка ваша», «тузы на руках», – и Илья понял, что здесь идет большая игра.

– Ты уж обожди, мил человек, – прогундосили за спиной Ильи, и, обернувшись, он увидел низенького мужичонку, единственной одеждой которого была залатанная женская сорочка и один разодранный лапоть. – Навроцкий банкует, так лучше покеда не мешаться.

«Навроцкий... Навроцкий... Кто таков?» Эта фамилия показалась Илье смутно знакомой. Усиленно напрягая память, он вспомнил: так звали любовника Данки. Несколько минут Илья медлил, но желание посмотреть на теперешнего Данкиного хозяина пересилило осторожность, и он, оттолкнув руку мужика в сорочке, подошел к столу. Никто не обратил на него внимания. Голову подняла лишь толстая баба, сидевшая в углу комнаты на табуретке и мирно вязавшая чулок. Она смерила Илью внимательным взглядом, зевнула, отхлебнула из жестяной кружки и снова взялась за спицы. Игроки же не обернулись даже тогда, когда Илья подошел вплотную и уставился на банкомета.

Навроцкий был не стар: Илья не дал бы ему больше тридцати. По тонким благородным чертам безошибочно можно было определить польскую кровь. Красоту этого лица портили изящно изогнутые брови, сделавшие бы честь звезде кафешантана, но на мужской физиономии смотревшиеся слишком манерно. Черные волосы Навроцкого блестели от брильянтина, нездоровый, пергаментный цвет кожи был заметен даже в полумгле. Глаза его, следящие за разлетающимися по столу картами (Навроцкий сдавал), не моргали, как у мертвеца. Сходство с покойником усиливалось от света лампы, падающего сверху, от чего на лицо шулера ложились тени. Хорошо освещены были лишь его руки – тонкие, с длинными пальцами и тщательно отполированными ногтями, – которые привычно бросали карты на столешницу. Илья заметил, что по сравнению с окружившими стол игроками Навроцкий прекрасно одет: на нем был темный костюм с белоснежной сорочкой, в рукавах поблескивали яхонтовые запонки. Подивившись – что такой король делает в босяцком заведении? – Илья взглянул на визави Навроцкого и едва сдержал негодующий возглас.

Напротив шулера с веером карт в руках сидел молодой князь Львов, студент Московского университета, веселый и красивый мальчик, частый гость цыганского дома, отчаянно влюбленный в дочь Митро Иринку. Илья знал, что еще год назад Миша Львов появлялся в Большом доме не один, а с отцом – князем Иваном Васильевичем, страстным цыганером, знатоком хорового пения, которого боготворила вся Живодерка.