Перекурив, они вновь берутся за лопаты и зарывают гроб. Кладбище погружается в тишину, в вечный покой и сон. Светает.

— Светает, — бормочет Игорь Петрович.

Он оглядывает квартиру и стены, в которых прожил это долгое дождливое лето, — он видит вещи: сапоги (три пары, женские, натур, кожа), туфли мужские (две пары), парик… — и вдруг все его существо наполняет дикий, утробный и зовущий звук: домой… Он пушечно хлопает дверью. Ключи под коврик, последний долг гостя.

Он возвращается… Дома только теща — она потрясена его видом и потому долго, подавленно молчит. Игорь Петрович не чувствует родных стен, не удивляется молчанию тещи. После событий на кладбище ни удивляться, ни чувствовать он некоторое время не способен.

— Помоюсь, — говорит он сам себе. — И спать, спать! — Он перепачкан могильной землей, он грязен и страшен. Он не похож на прозаика. Он не похож на мелкого спекулянта. Он похож на человека, проплывшего полгорода по канализационной трубе.

— Я счастливый, — без конца повторяет утром малокровный инженер. — Я счастливый.

— Я тоже. Я тоже, милый!

— Мне так радостно, что ты здесь и что ты не уходишь к своей тетке. (Светик ему говорила, что живет у тетки. Временно. Поскольку нет прописки.)

— Я не уйду. Ни сейчас и ни позже — считай, что я переехала, милый. Вещей у меня нет. Только те, что на мне.

Инженер в восторге:

— И будешь со мной весь день?

— И день. И ночь. И следующий день. До самой смерти, милый.

Светик улыбается: она человек решительный. Ни Фин-Ляляев, ни этот писателишка, ни все их дела отныне ее не интересуют. Пусть их себе живут как хотят. И даже любопытства нет: ушла — значит ушла. Давно хотела.

— Ты опаздываешь на работу, милый. — Светик живет новой жизнью.

— Я одеваюсь.

— Я сварила тебе кофе.

Старый Фин-Ляляев пришел и сидит в заброшенной квартире. Он несколько раз сюда позванивал, но трубку никто не брал. Теперь все ясно: и Светик, и ее подручный исчезли. На столе, на стульях, на полу слой нетронутой пыли.

Сапожки дамские валяются (три пары), туфли (две пары) и парик. Вещи тоже пропылились. Надо бы теперь найти кого-то новенького — самому Фин-Ляляеву продавать трудно, опасно, да и возраст не тот, чтобы толкаться возле комиссионки.

Старый Фин-Ляляев вытряхивает из пепельниц окурки. Преодолев одышку, он берется за швабру и выметает мусор из-под кроватей — надо прибрать квартиру, мало ли что и как.

Игорь Петрович хочет пойти за дочкой в школу — он соскучился. Он вернулся, и теперь, вернувшись, он понимает, что он скучал. Но теща тут как тут:

— В школу я схожу сама. Тебе больше никуда не придется ходить. Привыкай.

— Никуда?

— Может быть, ты не согласен? — Она готова затеять серьезный разговор.

— Нет-нет, согласен, — поспешно отвечает он.

Теща приводит дочку — та виснет на отце и требует, чтобы он рассказал про медведей. Про Зауралье. Про Сибирь. Про дремучие леса. Она первоклассница, и ей все это очень интересно.

Затем приходит жена. Она роняет из рук сумку с продуктами. Она плачет:

— Как долго тебя не было…

Мир в семье. Мир и покой. Игорь Петрович может свободно перемещаться по своей комнате и может даже пройти, например, на кухню, чтобы поесть.

Его движения отныне ограничены.

Телефон, конечно, в комнате тещи. Туда Игорь Петрович подойти не может.