Нечто вроде оплеухи, плаксивый ответ девочки-подростка. И снова:

— Дитя бросила! Вот ужо получишь ты у меня!

Маленькая нянька юлила, не желая при таком вселенском переполохе подниматься наверх в свою скучную лачугу. Девчонка тянула, отбрехивалась, и Золотинка как раз успела распорядиться. Сменив пеленки на такие же грязные, но сухие, из тех, что висели на протянутых между жердями веревках, Золотинка тронула Эфремон и принялась уменьшаться в размерах — старый, известный всякому сколько-нибудь путному волшебнику фокус. Скоро она стала в рост годовалого малыша, а более и не требовалось, хотя, напрягшись, Золотинка могла бы убавиться и еще — до пределов возможного. Но то было бы лишнее, и без того уж верхний край низкой колыбельки оказался у крошечной Золотинки над головой.

Золотинка подтянулась, перекинулась через заднюю стойку и тотчас же, раскачиваясь в люльке, как в бурю, замоталась в тряпки с головой и башмаками, наподобие кокона. Все что осталось — прикрыть личико краем пеленки, спрятать руки и закрыть глаза.

Башмаки топали, звенело железо, чердак наполнился наглыми, пропахшими табаком голосами.

— Погляди там, — сказал кто-то, и Золотинка — в глубокой колыбели она ничего не видела, кроме жердей да соломы над головой, — представила себе заскрипевшее под рукой стражника окно.

— А в сундук-то чего полез? Сундук-то тебе на что? — заверещала хозяйка, а что ей ответили пропахшие табаком вояки, Золотинка не разобрала, потому что взлетела в этот миг в воздух.

Несильные, но сноровистые руки принялись ее трясти, вскидывать и перекладывать — маленькая нянька подворачивала, не глядя, пеленки, а потом закачала малыша а-а-а! так и не бросив на него взгляда. В чем Золотинка убедилась, когда решилась приподнять веки: курносая девочка со страстным любопытством во взоре, разинув ротик, ходила по пятам за вояками, заглядывая всюду, куда только они совали нос. Разве на крышу не полезла, хотя и подступилась было к окну. Мимолетная затрещина мамаши заставила ее скривиться, и девочка, глубоко огорченная, со злостью сунула малышу соску. Да так шибко, что ударила Золотинку по губам — та не вдруг догадалась, что такое суют ей в рот. То была осклизлая вонючая тряпица, туго перевязанная ниткой.

Надо было заплакать — для правдоподобия, ибо трудно представить себе стойкого духом ребенка, который не пришел бы в волнение при такой обиде, — но Золотинка лицемерно зачмокала вместо того и даже зажмурилась, не от удовольствия, правда, — от тошноты.

Кое-кто из заполнивших чердак любопытных, надо полагать, заметил запрятанного в постели младенца, но вряд ли этому удивился — кто же мог знать, что настоящий младенец в комнате только один, при том что их два? Мамаша, конечно же, не сбилась бы со счету, когда бы не защищала сундук, не отходя от него ни на шаг, а маленькая нянька остервенело укачивала Золотинку и все вертелась возле окна, куда пролезли двое лучников.

Они взламывали ногами солому, чтобы удержаться на крутом скате и кричали, что никого нет. Не видно, сгинул чертов пигалик! — где-то там, снаружи, слышались ответные голоса.

С косых потолков чердака сыпалась в лицо Золотинке труха. Ни один младенец не выдержал бы такого издевательства — Золотинка судорожно вздыхала, невероятным усилием воли удерживаясь, чтобы не чихнуть. Не хотелось отвлекать няньку на пустяки.

Захваченная событиями, девчонка, натура, может быть, и не черствая, но заполошенная, безоглядно таскала растрепавшийся сверток, то и дело околачивая его об углы, о чьи-то локти, железные набрюшники и ратовища бердышей. В крайне восторженном состоянии она не способна была заметить каким бесценным сокровищем терпения и благоразумия выказывает себя младенец. Нет, неблагодарная, она не ценила его достоинств! Напротив, четверть часа спустя, когда народ схлынул, мамаша выпроводила посторонних и поспешила к лестнице, заповедав дочери напоследок: из дома ни ногой! девочка швырнула младенца в колыбель, жестоко брякнув его о закраину, и взволнованно проревела:

— Так всегда! Буду я… как же! Как они — вот… а как мне… вот!.