Когда Золотинка загремела щебнем, взбираясь на каменную осыпь развалин, раздался окрик:

— Куда тебя черт несет? Эй, стой! Кто там шляется?

Понятно, Золотинка не отвечала, понимая, что пьяная бдительность подгулявших сторожей не заставит их отпереть запоры, чтобы высунуться на улицу, где бегают под луной порубленные на части едулопы. На самом гребне развалин она последний раз испытала хотенчик, который указывал все туда же, на северо-запад, в неясно тонувшую во мгле пустошь. Сразу у подножия разрушенной стены тянулась тусклая гладь воды, то был, как видно, окружной ров, довольно широкий, как кажется, и, что уж совсем лишнее, похоже, грязный. Слева у воротной башни угадывались уродливые очертания поднятого вверх моста.

— Я тебе говорю! — свирепел пьяный вояка.

Его подзуживали смешками.

Золотинка спустилась на берег, действительно топкий, и начала раздеваться.

Заключенный в каменную утробу башни голос грязно бранился; молчание бродяги бесило стражника, но, верно, он мало что мог разобраться в неясных призраках ночи.

— Оставь! — сказала женщина как-то напряженно и коротко — отрывисто.

Золотинка уже плыла, выставив одежду над водой, когда жестко хлюпнула рядом стрела. Это было так неожиданно и дико, что Золотинка застыла, растерявшись — не нужно ли нырнуть? Ногами она нащупала под собой илистое дно — здесь было уже мелко — и продолжала пробираться к берегу совсем медленно, только теперь с досадою сообразив, что черная гладь реки под каким-то углом зрения представляется, должно быть, светлой, на ней отчетливо различается голова пловца. Но это уж нельзя было поправить. В башне грязно бранились и гомонили.

Снова свистнула стрела — пропала в безвестности. Золотинка выбралась на сухой откос и побежала, поскальзываясь.

Ах! — разинула она рот, подавившись словом, дыхание обожгло.

С непомерным удивлением, расширив глаза, Золотинка повела в пустоте рукой — рука нащупала горячий штырь, что пробил тело и торчал под грудью каким-то чудовищным отростком.

Пьяный стражник матерился, не догадываясь, что попал.

Еще шаг… и еще… ноги подгибались, Золотинка упала на колени.

Подлинное имя Почтеннейшего, которого Юлий знавал когда-то под ничего не говорящим прозвищем Спика, не знал не ведал, на самом деле, никто из ныне живущих людей. Почтеннейший кот и его имя являли собой нерасторжимое целое, что совершенно естественно для всякой волшебной твари. Как иначе, если самое существование, действительность многоумного, наделенного даром речи кота представляло собой в некотором смысле воображаемое, предположительное явление. Потеряв имя, то есть залог и свидетельство всамделишности своего бытия, утратив имя по небрежности, позабыв его на большой дороге или неосмотрительно передоверив первому встречному, Почтеннейший должен был бы расстаться с надеждой на основательность своего существования, оно неизбежно приобретало бы известный налет необязательности, тут можно было бы за здорово живешь обратиться в призрак и развеяться в воображении. Разумеется, Почтеннейший, как разумная тварь, всеми способами избегал такого печального оборота.

Имя у него было одно и оно всецело принадлежало великой волшебнице Милице.