|
Как же сильно верят дети Господа в колдовство. – Если так, мадам, тогда мы все обречены, потому что в последнее время мало кто произнес в его адрес добрые слова. Она снова принялась креститься и даже произнесла новую молитву. – Бог о нас позаботится, – сказала Перрин Рондо и подняла вверх ложку, словно в подтверждение своим словам. Кусок каши соскользнул с нее и свалился в горшок.– Ну, это, конечно, не изысканное угощение, но пустые желудки наполнит. Вы не поедите с нами, матушка? – Вы очень добры, мадам, я уже поела. Но если вы можете уделить мне немного времени, я бы хотела расспросить вас кое о чем. О рубашке, которую вы упомянули вчера. Вы сказали, что видели, как Прелати вынес ее из дома примерно тогда же, когда арестовали милорда. Она взглянула на кашу и нахмурилась. – Смотреть на нее было невозможно, да и запах шел ужасный. Спереди вся в крови и еще в чем-то. Знаете, запах чувствовался даже через густые листья куста, где я пряталась. Если бы я не боялась, что они меня увидят, меня бы вытошнило. Она знаком показала на мужчину, который спал прямо на голой земле. – Расстояние до них было примерно как до него. Может, даже меньше. Получалось не больше пары шагов. – Значит, вы смогли хорошо рассмотреть рубашку. – Очень хорошо. Месье Прелати держал ее на вытянутых руках, чтобы не запачкаться. Так что она оказалась практически у меня под носом. – Вы говорили, что посередине она была разорвана... – Не разорвана, а разрезана – скорее всего, ножом, – сказала она, ответив на вопрос, который я не успела задать. Меня вдруг захватил нездоровый интерес, о котором говорил Жан де Малеструа, и мне стало не по себе. – А вы не могли бы вспомнить, мадам... в каком месте был разрез? – От подола почти до самого горла. Вокруг него ткань так пропиталась темной кровью, что края набухли. А еще я заметила, что нижняя часть разреза была неровной. Мысленным взором я увидела нарисованную ею картинку и представила, как нож входит в мягкую плоть детского живота. Мне стало нехорошо, я покачнулась и ухватилась рукой за мадам Рондо, на лице которой тут же появилось беспокойство. – У меня всего лишь закружилась голова. Сейчас все пройдет, – попыталась я успокоить ее. Но прежде чем все прошло, в голове возникло несколько страшных образов. Я сделала глубокий вдох. – Получается, что нож распорол рубашку и живот ребенка одновременно, ничего другого просто не может быть. – Да, матушка. Ребенка, который был в этой рубашке, убили как ягненка. Неровный разрез у самого подола, края которого набухли от крови; я попыталась себе его представить. – Мадам, а в каком направлении расширялось кровавое пятно? – спросила я. Она несколько минут смотрела на кашу, равномерно ее помешивая, но глаза ее были устремлены куда-то в пустоту. Она положила ложку на край горшка и только после этого заговорила. – Около шеи собралось очень много крови. Выходит, она поднималась наверх.– Она озадаченно посмотрела на меня.– Но как такое может быть? Ребенка подвесили вниз головой. Я почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Когда мне удалось с ней справиться, я спросила: – Как вы думаете, сколько лет было ребенку, которому принадлежала рубашка? – О, он был маленьким. Не больше семи или восьми лет. Перед моим мысленным взором появился Мишель в возрасте семи лет. Он забрался на колени моей памяти и обхватил меня за шею своими маленькими ручонками. |
