|
Постояла там перед аптечкой, не зажигая света, бесцельно перебирая в темноте склянки и коробочки. Она слышала, как ронин разговаривает в кабине с профессором, потом он позвал ее, но она не откликнулась. Ей просто не хотелось возвращаться к ним — к профессору и особенно к Дику, всегда равнодушному, деловому, такому расчетливому и холодно-предупредительному. Как она от этого устала! Не секрет, что для красивой женщины невыносимо находиться долгое время в мужском обществе при полном отсутствии внимания к себе. Положение становится невыносимей в десятки раз, если среди этих мужчин находится тот единственный, который тебе необходим больше, чем воздух, — потому что без воздуха ты через три минуты умрешь и все твои проблемы закончатся, а без него, единственного, — желая и отчаиваясь, видя его порой совсем близко и не получая даже случайной мимолетной ласки, — приходится жить и мучиться день за днем.
Вошел Дик и чуть не натолкнулся на нее в темноте. С любым другим именно это бы и произошло. Она, обернувшись, уже машинально приготовилась к столкновению. Но Дик ведь не любой, о нет, он ведь особенный… Ощутив каким-то шестым чувством ее близость, он резко остановился — прямо перед ней, лицом к лицу, практически вплотную. Так, почти соприкасаясь, они простояли молча несколько мгновений, в течение которых она сознавала с болезненной ясностью, что он включает сейчас свою собственную запрет-программу, всегда мешавшую ей стать для него чем-то большим, чем просто член команды или хороший хирург. Вот сейчас он отступит, зажжет свет, начнет говорить какие-то ничего не значащие слова. И пока он еще не успел от нее отгородиться, воздвигнуть свою ледяную стену, она подняла руку и провела кончиками пальцев по его груди до того места у левой ключицы, где под тонкой водолазкой ощущалась легкая выпуклость — тот самый роковой шрам. Кажется, в первый раз она прикасалась к его телу не в хирургических целях, В первый и, может быть, в последний. Дик не шевелился, лишь участившееся биение его сердца не могло обмануть пальцев женщины, даже не будь она хирургом. Погладив через материю шрам, она наклонилась и дотронулась до него губами. Ронин не был готов к такому повороту событий. Потому, наверное, и не успел сразу мобилизовать самоконтроль — привычную внутреннюю защиту от влияния на себя Жен. Он всегда ее желал — от этого глупо было бы отрекаться, — ощущая порой по отношению к ней и что-то другое, большее, что он давно уже научился отодвигать на второй план, отчего оно не исчезало, а, очевидно, росло и копилось. Всего нескольких секунд потери контроля оказалось достаточно, а потом уже было поздно: стоило только ему позволить себе осуществить давнее желание — прикоснуться к бархатной коже на ее шее за ухом, — чтобы переступить грань, за которой уже не существовало ничего, кроме запаха ее кожи, ее близости, ее тонких запястий, легких прикосновений. Ее дыхания на его губах. Кроме тайных холмов и изгибов узкого желанного тела, от которого он, идиот, так долго отказывался, а теперь ему казалось, что не оторвется вовек, даже если здесь объявится хрыч в поисках своих таблеток, Грабер с «сердечником», Клавдий под ручку с Левински да кто там еще, мать их курва, — киллеры, внешники — вся шара-га, жаждущая бессмертия. И даже само бессмертие собственной персоной!!!
* * * Найдя поутру хрыча в кабине мирно храпящим, ронин решил про себя, что тот гораздо хитрее и проницательней, чем он о нем думал. Жен, сладко спавшая сейчас на диванчике в заднем отсеке, даже не подозревала, кому она обязана своим счастьем — этой их первой (не исключено, что и последней) сладостно-горькой, ненасытной, хмельной ночью. Ронин подавил воспоминание о ее теплых обвивающих руках, которые он осторожно убрал со своего тела прежде, чем подняться. Перед самым ответственным в своей жизни предприятием он спал всего пару часов, тогда как точно знал, что его организму для полноценного отдыха необходимо как минимум четыре. |
