– Таковы уж бабы.
Юхамм Клейхунс кашлянул.
– Простите, что прерываю, но о чем, собственно?..
– Он знает. – Телепортовик ухмыльнулся в бороду. – Правда, Дебрен? Прирожденный скиталец? Кот, который гуляет сам по себе? Решительный противник коллективной работы?
– Чтоб тебя холера… – слабо улыбнулся магун. – Так что конкретно я должен сделать?
Дебрен выплюнул перемешанный с сажей снег и на всякий случай проверил, все ли зубы на месте. Кажется, все. Однако полной уверенности не было. Голова кружилась, тела он практически не чувствовал. До такой степени не чувствовал, что несколько мгновений даже раздумывал, не облако ли – то белое и пушистое, что у него под ногами. Не умер ли он и не попал ли досрочно на небо.
Впрочем, конечно, нет. Магунов на небо не пускают. Церковнослужители разного уровня повторяли это достаточно часто и с достаточно большой убежденностью, чтобы воспринимать сказанное ими столь же серьезно, сколь и их пояснения относительно посмертной жизни высоко наверху. Жаль. Возможно – жаль. Возможно, было бы лучше уже сейчас оказаться там, среди облаков.
Ног он не чувствовал. Холода тоже. Защитные заклинания и паракат действовали превосходно. Это понятно. Но уверенности в том, что он сумеет встать, когда их действие прекратится, уже не было.
В слюне крови не было. Значит, легкие в порядке. Вывод – это не смертельно. Вряд ли ему выпадет умереть от воспаления легких. Он или встанет и убежит от болезни, или не сможет встать – и замерзнет.
Перед отправкой Пекмут фонт Герсельбрюкер потратил массу своего бесценного времени, вдалбливая ему, словно ребенку, что дорожная одежда, вернее, отсутствие оной его волновать не должно. Вместо того чтобы возражать и удариться в амбицию, надо было сразу послушаться старого мэтра. Возможно, он и компрометировал цех чародеев своей странной мерлинкой, но знал, что делает.
Если это позвоночник, то и самый толстый кожух не спасет от замерзания, констатировал Дебрен. Точнее – не спас бы. Если б удалось прихватить с собой кожух, выскакивая из мчащегося веретена. К счастью, он сдурел не настолько, чтобы пробовать.
Сажа, покрывающая снег сероватым налетом, была остатками обуглившихся во время короткого взрыва кальсон и волос. Верхний слой кожи уцелел. Пожалуй. Во всяком случае, тот, что на правой руке, казался почти нетронутым. Рука побелела от холода, и, возможно, легких ожогов заметить бы не удалось, но мелкие волоски у запястья сгорели не полностью, а это означало, что с кожей ничего плохого не случилось. Если, конечно, он ее не обморозил, летя без сознания черт знает как долго.
Скольжение, прыжок, падение, или как это можно назвать, закончились для него лицом к земле, пожалуй, довольно глубоко в сугробе, потому что, косясь вверх, он не смог увидеть ничего, кроме снега. Было серо. Когда "кишка" лопалась под его тяжестью, он успел отметить серость зимнего полдня. Если бы над Чернухой стояло солнце, он мог бы перевернуться на спину, проверить положение светила по отношению к вершинам и прикинуть, сколько времени он пролежал без сознания.
Капитулировать легче, зная, что уже проиграл. А если он лежал здесь дольше клепсидры, то практически проиграл. Обморожение конечностей, полное охлаждение внутренних органов. Не было бы смысла бороться за выживание только для того, чтобы какой-нибудь деревенский хирург отпилил ему тупой пилой все четыре конечности.
Он знал, что необходимо собраться с силами и сбросить блокаду с нервной системы. Управляемую на расстоянии нечувствительную к боли марионетку снова превратить в человека из крови, плоти и набора органов чувств. Но он боялся. Боялся того мгновения, когда поймет, что кровь у него не пульсирует в сосудах, а скопилась в брюшной полости, кости превратились в обломки, сухожилия разорваны, а органы чувств работают не дальше, чем до пояса. |