Было проще передать тему своему собеседнику, что я и сделала. Тобольский развернул табуретку, подвинулся поближе к печке. И ко мне.

— Одинокий мужчина сейчас думает о сидящей рядом с ним женщине. Она привлекательна, смотреть на нее ему интереснее, нежели на огонь. Она появилась в его доме, как блоковская незнакомка, но она вполне материальна, и он может испытывать к ней… скажем, чувственное любопытство. Он хотел бы быть откровенным, любви, в классическом понимании этого слова, он не испытывает; он не путает желание с любовью. Он размышляет, как вести себя, чтобы не оказаться нахальным или банальным.

Если Брагину водка, что называется — развязала руки, то Тобольскому — язык. Но голос у него был приятный, и слушать его было бы можно… а мне так хотелось спросить, знакомо ли ему имя Зои Конюховой?…

— Совсем неплохое начало, — сказала я. — Продолжайте.

— Вы слов не боитесь?

— Разумеется, не боюсь.

Тобольский протянул руку мимо моего плеча и тоже сбросил пепел сигареты в печку.

— Я не скажу чего-либо нового, все было сказано, и не раз, и все же, думаю, в словах можно найти больше разнообразия и более занимательно изложить тот факт, к которому приходят так называемые интимные отношения мужчины и женщины независимо от того, с какими настроениями они начались. Мать-природа свела эти отношения к простому физиологическому жесту, к элементарному контакту двух эпидерм, и не более того. Так все и было в отмеченные вами прапрапрошлые времена. Ощущения от этого элементарного контакта тоже самые элементарные, и развивающемуся человеческому сознанию они давно наскучили бы, но та же мать-природа постаралась обогатить их далеко не элементарным чувством, которое во всем мире называется любовью. И все было бы хорошо, но любовь — в большинстве случаев — оказалась чувством непрочным, скоропроходящим, тогда как то самое физическое желание фабрикуется в человеческом сознании, можно сказать, всю жизнь. И вот, мужчина как носитель активного начала и принялся изобретать всяческие приправы к этому элементарному контакту. Он призвал на помощь фантазию, все же — «гомо сапиенс». В Древней Индии, например, искусство этих самых отношений ввели в особый культ…

— Знаю, — сказала я. — «Кама Сутра».

— Вот как. Вы читали?

— Конечно. Чему вы удивляетесь, вы же читали?

— Да, на самом деле, — согласился Тобольский, — чему я удивляюсь? Но этого искусства оказалось недостаточно. Отыскались новые наполнители: извращения, наркотики, малолетние девочки, порнография…

— Насилие, — негромко подсказала я.

Что там ни говори — это была рискованная подсказка, мне некогда было раздумывать, я бросила ее, что называется, под колеса монолога Тобольского обыденным тоном, показывая, что у меня не было здесь какого-либо провокационного умысла.

Мне показалось, что Тобольский запнулся, пауза у него получилась чуть более длинной… А может, мне это именно показалось, я не смотрела на него, а взяла кочергу и поправила дрова, хотя они и так горели хорошо.

— И насилие, — согласился Тобольский. — Словом, пошли в ход всяческие и примитивные, и более изощренные средства и приемы. Конечно, они осуждаются и с позиций элементарной этики и морали, да и Уголовного кодекса, конечно. Но, тем не менее, они существуют с давних времен, и я не уверен, что человечество найдет способы от них избавиться.

— Это уже по Фрейду, — сказала я.