Ферн, словно мартышка, уцепилась мне за ногу, а Габби держится возле Ларк, потому что она его любимица. Нам больше ничего не остается, как зайти в хижину и попытаться поужинать. Все, что у нас осталось, — кукурузная лепешка и несколько груш, которые Брини выменял в Уилсоне, в штате Арканзас, где мы стояли три месяца и ходили в школу, пока она не закрылась на лето. К тому времени Брини уже надоело сидеть на месте; он рвался в плавание.

В обычное время отец никогда бы не пришвартовался рядом с таким большим городом, как Мемфис, но Куинн с позавчерашнего дня жаловалась на боли в животе. Хотя они начались раньше, чем, по ее расчетам, должны были — ведь она выносила уже пятерых детей! — но она знала, что в такие дни лучше привязать лодку к берегу и оставаться на месте.

Внутри «Аркадии» тревожно, дети, потные и капризные, хнычут. Камелия возмущается, что я закрыла деревянную дверь, а не сетчатую, и внутри даже с открытыми окнами душно и жарко.

— Тише! — я шикаю на них и делю еду. Мы садимся в круг на полу, все пятеро — потому что как-то неправильно есть за столом, где два главных места пустуют.

— Хотю куфать,— у Габиона закончилась еда, и он выпячивает губы. Он ест быстрее, чем бездомный кот.

Я отрываю кусочек от своей лепешки и верчу его возле рта Габби.

— Ты слишком быстро слопал свой ужин.

Когда кусочек подлетает ближе, брат открывает рот, будто птичка, и я кладу еду внутрь.

— Ммммм,— говорит он, похлопывая по животику.

Фери и Ларк начинают играть с ним в ту же игру, и в результате почти вся еда достается Габби. Кроме куска лепешки, который был у Камелии, — та съела свою порцию сама.

— Утром побегу проверить снасти,— говорит она, будто извиняясь за жадность.

— Зеде велел нам не уходить с лодки, — напоминаю я.

— Когда вернется Зеде. Или придет мальчик. Тогда пойду и проверю.

Она не сможет сама проверить рыболовные снасти и знает об этом.

— У нас даже нет шлюпки. Брин и отвел ее к лодке Зеде,

— Завтра она будет.

— Завтра и Брини вернется. И Куини с младенцами.

Затем мы с Камелией переглядываемся. Ларк и Ферн за нами наблюдают — я это чувствую,— но только мы способны оценить сложившуюся ситуацию. Камелия переводит взгляд на дверь, и я тоже. Мы обе знаем, что ночью никто сюда не войдет. Мы еще никогда не ночевали одни. Даже когда Брини уходил на охоту, или играть на деньги в бильярд, или ловить лягушек, с нами всегда оставалась Куини.

Габион откидывается на плетеный коврик Куини, его глаза закрываются, длинные темно-коричневые ресницы касаются щек. Мне еще нужно надеть на него на ночь подгузник, но я займусь этим позже, когда Габби крепко заснет — так всегда делает Куини. Днем Габби ходит на горшок и ужасно злится, если мы подходим к нему с подгузником.

Снаружи гремит гром и сверкают молнии, а с неба начинает моросить дождь. «Успели ли Зеде и Брини перевезти маму через реку? — размышляю я.— Может, она уже в больнице, где доктора смогут ей помочь, как они помогли Камелии, когда у нее болел аппендикс?»

— Закрой окна, которые смотрят в сторону реки.

Не надо пускать дождь в дом,— говорю я Камелии, и она даже не спорит со мной. Первый раз в жизни она, моя самоуверенная сестричка, не знает, что делать. Беда в том, что я тоже не знаю.

Габион открывает рот и начинает похрапывать. Хорошо, что хотя бы он будет ночью спокойно спать. Еще одна моя забота — Ларк и Ферн. Большие голубые глаза Ларк наполняются слезами, и она шепчет:

— Я хо-о-очу к Куи-ини. Я бою-у-усь.

Я тоже хочу к Куини, но не могу сказать им об этом.

— Не ной. Тебе уже шесть лет. Ты не ребенок. Помоги Камелии закрыть окна, пока не начал задувать ветер, и надень ночную рубашку.