– Это было очень хорошо, Ви, – сказал Стюарт Блейн, – но я надеюсь, ты не ожидаешь от остальных того же.

Тетя Оливия рассмеялась.

– Не от Дена, он еще слишком юный. Но у всех остальных должна быть хотя бы одна хорошая история за душой. Я раскручу бутылку, и тот, на кого она укажет, станет следующим.

Джулиус Смарт, как я уже упоминал, приходился другом профессору Пикоку. Он не был, так сказать, официальным калекой и не выглядел инвалидом, но одно плечо у него было заметно выше другого. Помимо этой детали в его внешности не было ничего примечательного: чуть ниже среднего роста, с длинным носом, бледным лицом и светлыми волосами.

Я отчетливо помню «Аптеку Бледсо» до того, как он ее купил: темное, загроможденное помещение, заполненное всем, что только можно себе вообразить в связи с болезнью – не только лекарствами, но костылями, подкладными суднами, теми ужасными тростями, которые как будто делают те же самые фабрики, что производят ручки для швабр, а также непристойными приспособлениями из красной резины. Мистер Бледсо (которого, разумеется, старшее поколение называло «доком» – аптекарей в Кассионсвилле еще долго называли именно так) был пожилым человеком, рано – несомненно, в расчете на долгую жизнь, в итоге оправдавшемся, – усвоившим деловой принцип: продавать то, что в городе не продавал никто, причем по завышенной цене. Рано или поздно (иногда он чуть ли не бормотал это, работая за прилавком) кому-то оно понадобится достаточно сильно, и этот кто-то заплатит. Бандаж для двусторонней паховой грыжи или катетер с наконечником из настоящего бакелита нечасто оказываются необходимыми, но если уж они понадобились клиенту, значит, он загнан в угол. Когда Джулиус Смарт купил аптеку, то многое выбросил, гораздо больше перенес в заднюю комнату, которую мистер Бледсо приспособил под гостиную, и еще больше перевез (как я узнал, когда Смарт женился на моей тете) в здание к югу от города, то есть на другом берегу Канакесси – всего в нескольких милях от того места, где много лет спустя мы с Лоис Арбетнот искали зарытые сокровища.

Как и другие изменения, спровоцированные Джулиусом, уборка и перестановка произошли не сразу, а постепенно – по мере того, как он подыскивал для них время. Больничные принадлежности, на протяжении многих лет собиравшие пыль в оконных витринах, уступили место сосудам причудливой формы, наполненным подкрашенной водой, которые содержались в безупречной чистоте. Стеклянный шкаф, где раньше хранилось всеми забытое непонятно что, теперь был набит «Фатимой», «Кэмелом», «Честерфилдом», «Свит Капоралом», табаком «Принц Альберт» и сигарами «Мюриэль».

Позже, когда мистер Смарт стал дядей Джулиусом, я пытался (большей частью, лежа на спине в маленькой спальне с видом на дорожку, ведущую к крыльцу тети, – потому что я все еще жил у нее, мои родители по-прежнему странствовали по Европе и примерно в то время путешествовали по греческим островам на арендованной яхте) вспомнить аптеку и сам Кассионсвилл, какими они были до его приезда. Он оказался первым крупным изменением, произошедшим на моей памяти, эквивалентным строительству нового моста на Оук-стрит. Джулиус Смарт все улучшил, но уже тогда я время от времени чувствовал, что его появление уничтожило мой дом. Когда я увидел его впервые, за столом в гостиной тети Оливии с блюдцем крошек от праздничного торта мистера Макафи у ног и чашкой чая, балансирующей на одном колене, – он не показался мне могущественной и тем более символической фигурой.