Я нашел адрес Блейна в телефонной книге (а как иначе): он переехал в район, где во времена моего детства стояла ферма – та самая, мимо которой мы проезжали по дороге к Лорнам, когда мистер Макафи и тетя Оливия отправились покупать замечательное китайское яйцо, будущий подарок мистеру Макафи на сорок первый день рождения. На участке стоял деревянный и оштукатуренный дом в стиле, который называют тюдоровским. Два этажа и мансарда, но с великолепным старым особняком Блейна лучше не сравнивать. Я позвонил, и дверь открыла полная хмурая женщина – не миссис Перкинс. Она сказала мне, что мистер Блейн болен, редко принимает посетителей, и попросила визитную карточку. Я дал, написав на обороте: «Племянник Оливии Вир. В связи с „Любвеобильным легистом“». Женщина попросила меня подождать в холле.

Это был старый дом – вот первое, что меня поразило. Пятна разных оттенков на деревянных панелях свидетельствовали о том, что их неоднократно красили; светильники и выключатели выглядели потертыми, как и выцветшая узорчатая дорожка, по которой эта грузная мрачная женщина подходила к двери, чтобы сказать, что в Хеллоуин не будет конфет, апельсинов или яблок, а также пяти- или десятицентовиков для распевающих гимны в Рождество, и здесь не нужны щетки, метлы или косметика, нет ножей, которые нужно точить, нет кастрюль, которые нужно чинить. Потускневший серебряный поднос лежал на столике с мраморной столешницей, и прошло несколько минут, прежде чем я узнал в нем тот самый стол из холла былого дома, белого особняка, того самого, в котором Доэрти, расслабленный, ленивый и, несомненно, пьяный ирландец, скоблил внутренности каминов так, что чернота от дыма становилась заметной лишь к концу лета.

В спальне наверху Стюарт Блейн восседал в инвалидном кресле. Он больше не брился – чтобы скрыть, как он объяснил мне позже, оставшийся после операции шрам на горле, – и, возможно, именно его борода, а также гордые, холодные глаза заставили меня подумать о безумном короле, о Лире, повелевающем стаей грачей на продуваемой ветрами пустоши.

– Значит, ты племянник Ви, – проговорил он. – Я помню тебя, если ты тот самый. Подожди минутку… как же тебя звали… – (Разумеется, имя было на моей визитной карточке.) – Джимми? Я подкупал тебя, чтобы ты отправлялся спать, а я мог посидеть с твоей тетей в кресле-качалке. Помнишь?

Я не помнил – и не сомневаюсь, что этого никогда не было.

– Чем могу быть полезен?

Я сказал ему, что, насколько мне известно, у него есть экземпляр «Любвеобильного легиста» и что я сам коллекционер и хотел бы увидеть книгу.

– Конечно. Нет проблем. А я-то думал, я единственный серьезный коллекционер в городе. Вы даете объявление в «Букинисте и антикваре», мистер Вир? Кажется, я не замечал там вашей фамилии.

– Боюсь, у меня нет средств, чтобы действовать в таких масштабах, мистер Блейн.

– Что ж, очень жаль. Семейное состояние пропало, верно? Вы бы подумали, мистер Вир, увидев маленький дом, старика в халате и единственную служанку, что я теперь богаче, чем когда-либо?

– Про вас всегда говорили, что вы чрезвычайно проницательный бизнесмен.

– На самом деле это неправда. Я дилетант – и был дилетантом всю жизнь.

Он поднял голову и посмотрел в окно, словно призывая солнце в свидетели своих слов. Я никогда так отчетливо не осознавал, что под человеческим лицом скрывается череп, как в тот момент с Блейном. Во времена моего детства он был на свой лад красивым, но теперь его длинная челюсть представала не более чем костяной дугой, торчащей из основания чаши краниума.