На крыльце их ждала зареванная, трясущаяся Валда. Увидев Таню, она подбежала к ней, бросилась на грудь и принялась что-то лопотать, мешая русские и латышские слова. Павел, озадаченный и встревоженный, стоял в сторонке.

— Погоди, родная моя. Я что-то не пойму. Пойдем-ка в дом, ты мне все спокойненько расскажешь, — сказала Таня, обняв Валду за плечи и уводя ее в направлении «экономского» флигеля.

Павел нервно закурил. Через три сигареты из флигеля вышла Таня и решительно направилась к нему.

— Собирайся, — сказала она. — Мы уезжаем. Валду я напоила валерьянкой на спирту и уложила, а Мирдзу отправила в деревню, договориться, чтобы довезли нас до станции.

— Да что такое? Что случилось? Где Дубкевич?

— Дубкевич уехал. У него беда. Ночью его дом в Юрмале сгорел дотла. Жена погибла. Сын в больнице, в критическом состоянии.

— Но, погоди, может, мы можем помочь… как-нибудь?

— Как тут поможешь? Это судьба. А огонь — стихия беспощадная.

Уже в поезде Таню потянуло на солененькое. В городе она первым делом сходила в консультацию, и там подтвердили — да. Приблизительно пятая неделя. Радости Павла не было предела.

После «медового месяца» в Прибалтике, прожитого на ноте высочайшего счастья и лишь на самом краешке зацепленного чужой трагедией, Павел вернулся в полупустой институт. Летом, как того и следовало ожидать, дела шли ни шатко ни валко. С осени начались сплошные провалы.

Из десяти печатных схем, изготовленных в экспериментальной мастерской с применением Павловых алмазов, восемь было забраковано самими изготовителями. Девятая сгорела, проработав секунды полторы. Десятая вне цепи из себе подобных ни на что серьезное не годилась. В руках тех же умельцев из мастерской она стала частью какого-то небольшого прибора типа упрощенного электрогенератора. Прибор хранился в холодильной камере и оттуда, через трансформатор, питал два осциллографа. Сама камера съедала энергии в три с половиной раза больше.

Вторую партию схем заказали в специализированном цехе одного крупного предприятия, оснащенного самым современным оборудованием. В нормальных условиях схемы работали прекрасно. Через час работы в низкотемпературном режиме они стали лететь одна за другой: специалисты завода поставили на контакты новейший композитный материал, оказавшийся нестойким в условиях низких температур.

На третью партию не хватило материала. Павел засадил весь отдел за теорию. Идеи выдавались самые бредовые, подчас довольно интересные, но проверить их на практике было невозможно. Павел создал отдельную группу, которая занялась разработкой тех деталей и узлов предложенных схем, для которых голубых алмазов не требовалось. Кое-что уже имелось, но с проверкой разработок приходилось подождать — до следующей осени.

На совещании, посвященном итогам года, директор института дал сдержанную, но вполне нелестную оценку трудам отдела, возглавляемого Павлом, и предложил в будущем году переключить отдел на другую тематику, никак не связанную с разработками Павла. Павлу удалось отстоять свою тему еще на год, но вторую тему — по природным радионуклидам — ему все же навесили. Правда, непосредственно вести эту тему поручили не ему, а его заму, специалисту по этому вопросу, но в число ответственных исполнителей включили и его.

После работы Павел возвращался домой вконец умотанный, уставший не столько от самой работы, сколько от череды неудач.