Многая лета, многая лета…

— Эх, и залетишь ты когда-нибудь, Белозеров, со своими монархическими наклонностями, — заметила Ира, когда тот закончил марш, убедительно изобразив голосом трубу.

Белозеров, держа гитару на отлете, наклонился и поцеловал Ире ручку.

— В полном соответствии с амплуа, мадемуазель, утвержденном Госкино и прочими инстанциями, — не без грусти сказал он. — Я же не виноват, что мне приходится играть исключительно беляков и прочую Контру. Желаете что-нибудь революционное?

Он провел пальцем по струнам и гнусаво загудел:

— Мы жертвою пали в борьбе роковой… Впрочем, это больше по части своевременно покинувшего нас товарища Огнева… Танечка, а где же ваш знаменитый «Воротник»? Он, по-моему, больше в тему. Просим.

Все захлопали в ладоши и хором подхватили: «Просим! Просим!», прямо как в пьесе Островского.

Таня вздохнула и запела. Белозеров подыгрывал, остальные подпевали. Было бы совсем неплохо, если бы в хор не встряли Иван с Володей. После второго куплета Белозеров даже шикнул на них:

— Не лажайте!

Те на мгновение замолчали, но потом снова открыли пасти и заголосили, восполняя отсутствие голоса и слуха диким энтузиазмом.

— Этим больше не наливать! — сказал Белозеров, когда песня была допета.

— Не согласен, — возразил хозяин. — Как раз наливать. Нарежутся — заткнутся.

— И то верно, — согласился Белозеров и ударил по струнам: — А если я чего хочу, я выпью обязательно…

Время летело незаметно, и только когда Таню стала разбирать зевота, она взглянула на часы. Господи, двадцать минут четвертого! А ей завтра с утра на лекции… Да нет, какие лекции? Каникулы ведь.

Тем временем сильно пьющая часть гостей как-то незаметно улеглась. Осветителя Пашу Шпет пристроил на трех диванных подушках и накрыл сверху рваным одеялом. Для Володи он извлек откуда-то раскладушку и, заботливо придерживая за плечи, перетащил его туда. Иван пока что оставался сидеть, привалив щеку к столу.

Зевота и дремота заразительны. Вскоре уже все клевали носами, один лишь хозяин бодро суетился и распоряжался.

— Сейчас, как заведено в этом доме, по чашечке на сон грядущий, — приговаривал он, разливая чай. — С особым вареньем.

Таня попробовала варенье — обыкновенное сливовое.

— Что же в нем особенного? — спросила она.

— Это варенье из моей жены.

— То есть в каком смысле?

— Из сливы сорта «Анна Шпет», выведенного то ли моей прабабушкой, то ли влюбленным в нее садоводом. Про то семейная хроника умалчивает. Я с юности поклялся себе, что в жены возьму только Анну — согласитесь, мало кому дается случай полакомиться собственной женой. Что может быть вкуснее?

Он наклонился к Анечке и приложился к ее щеке, жуя ее губами.

— Да, обеих его прежних жен тоже звали Аннами, — прошептала Ира Тане на ухо.

— Кресты на лоб! — скомандовал Шпет, когда чай с вареньем был допит. — Анна, на койку! Дамы, ваша спальня справа. Белозеров, ты с дамами или как?

— Он еще спрашивает!.. Если, конечно, дамы не против.

— Только чтоб без глупостей… — начала скромная Любочка.

— Я лично предпочла бы с глупостями, — перебила ее Ира. — Алинка, просыпайся, спать пора! Они удалились в спальню.

— Вам, Танечка, я предлагаю разделить этот диван с мужем, — обратился к ней Шпет. — Здесь, конечно, холодновато, но для вас у меня есть специальное одеяло, с Крайнего Севера, из собачьего меха.