— Как не может? Нет молока? Но лактацию можно стимулировать, мы вместе читали…

— Да нет же! Молока предостаточно… было. Но у малышки началась сильнейшая аллергия на материнское молоко. Непонятная, необъяснимая аллергия! Она родилась здоровенькая, роды прошли прекрасно, и ее в первый же вечер принесли Тане на кормление. Девочка взяла грудь, начала отлично сосать… и вдруг стала задыхаться, вся посинела. Малышку немедленно отнесли в реанимацию. Думали, захлебнулась, подавилась… Оказалось, сильнейший спазм горла и бронхов. Ее откачивали часа два, подключили искусственное легкое… — Ада всхлипнула. — На другой день все повторилось. Тут же сделали всякие анализы. Но ничего необычного не нашли — ни в Танином молоке, ни в Нюточкиной крови, нигде! Аллергические пробы тоже ничего не показали. Врачи ничего не могли понять, собрали консилиум… Молоко других мам, специальные смеси девочка пила превосходно, но когда ее внесли к Тане в третий раз, она не только не взяла грудь, но стала сразу кричать и задыхаться. Пришлось ее срочно унести… Танино молоко давали другим новорожденным — и ничего, прекрасно сосали… Так нас и выписали — с диагнозом «аллергическая реакция невыявленного происхождения». Дали направление на молочную кухню, порекомендовали Нину Артемьевну. Она — патронажная сестра на пенсии, великолепный специалист-практик. Да… Но это еще полбеды, — добавила она шепотом.

— Говорите, — не глядя на нее, сказал Павел деревянным голосом.

— У ребенка вроде аллергия не только на материнское молоко, но на саму Таню. Как на руки, так криком заходится, синеет… А дома началось совсем непонятное. Нюточка — прекрасный ребенок, спокойный, здоровенький. Но только когда рядом нет Тани. Даже если Таня в другой комнате, она начинает беспокоиться, плакать. Стоит Тане войти в детскую — поднимается страшный рев, судороги. О том, чтобы подойти, взять на руки, и речи быть не может — это может просто погубить девочку. Таня очень тяжело это переживает, она похудела, спала с лица, не спит ночами. Первая ночь дома была ужасна — девочка кричит, плачет, Таня тоже плачет, мечется. На вторую ночь пришлось отправить ее к нам. Она хоть поспала. И малышка спала прекрасно. Но когда Таня вернулась, опять начался ужас. Два дня Таня жила у меня, а позавчера Николай Николаевич принес путевку в Старую Руссу, и вчера мы ее отправили туда… А как быть дальше — не знаю… Просто не знаю…

Ада разрыдалась. Павел подсел к теще, обнял ее за плечи.

— Ничего, ничего, не надо плакать… Что-нибудь придумаем. Все образуется.

Сквозь рыдания Ада проговорила:

— Мне кажется… это я во всем виновата…

— Помилуйте, как это? При чем здесь вы?

— Что-то такое было… связанное с рождением Тани… и прежде. Мне кажется, я совершила что-то ужасное тогда.

— Что ужасное вы могли сделать?

— Не помню, начисто не помню — и это тоже ужасно.

— Скажите, — помолчав, спросил Павел, — а кто была ваша мать? Что с ней? Ада побледнела.

— Не знаю. То есть до рождения Тани мама жила с нами, растила Никиту, но как только родилась Таня, она уехала и даже не сказала, куда. Я так и не знаю, что с, ней, где она, жива ли.

— Но она что-то говорила вам перед отъездом? Не могла же она уехать без объяснений.

— Да, конечно, говорила, только… Только я ничего не помню. В голове сразу туман поднимается и как будто обручи давят, сжимают…

— Странно, — пробормотал Павел. — Очень странно… Таня перед родами во сне постоянно проклинала бабку, звала отца… Почему она звала отца?

— Ах, не знаю… не знаю…

Ада вдруг застыла.