Он уже и забыл, какая она может быть красивая, как задорно выбивается из-под голубой шапочки рыжий хохолок, как толстый просторный свитер не только не скрывает высокую грудь и вновь обретенную тонкую талию, а, напротив, словно намеком обозначает их и тем самым подчеркивает.

— Я, — подтвердила она. — А тебе нужен кто-то другой?

В этом ироничном, спокойном тоне ему слышалось что-то не то, что-то неправильное. Нет, не искусственность, не попытка взбодрить себя и его, но… В общем, неправильное.

— Я так ждал встречи с тобой, — начал он, чувствуя, что тоже говорит не то.

— А я-то как ждала! И вот дождалась. Ну, что скажешь, Большой Брат?

Он подбежал к ней, взял за руку, поцеловал в свежие, морозные губы. Она дала себя поцеловать — и только.

— Как ты? — спросил он.

— Да как тебе сказать… Знаешь, неохота на ходу разговаривать, а стоять здесь холодно. Побежали-ка до дому, там и поговорим.

Она легко оттолкнулась палками и, обогнув Павла, заскользила по лыжне вниз.

«Если обернется — я пропал», — ни с того ни с сего подумал он, отмахнулся от этой нелепой мысли и побежал следом за ней.

— Зря ты приехал, — говорила Таня уже у себя в комнате, дрожащей рукой прикуривая четвертую подряд сигарету от третьей. — Я так стараюсь привести себя в порядок, отойти от этого ужаса, что-то стало уже получаться — а тут ты… Только разбередил рану.

Павел сидел в кресле у стола и смотрел на Танину дрожащую руку с сигаретой.

— Но надо же что-то решать, — глухо сказал он.

— Решать можно тогда, когда решение существует. Я пока его не вижу. Мне нужно собраться с силами, прийти в себя, тогда, возможно, и решение появится. А пока… я запретила себе думать об этом, иначе просто сойду с ума…

— Я понимаю, — сказал Павел.

— Ничего ты не понимаешь! — резко сказала Таня и раздавила сигарету в пепельнице — Не можешь понимать! Ты не пережил этого кошмара, этого ада… Все только и твердят: «Ах, Нюточка, ах, малышка, бедная!», носятся с ней, как с писаной торбой, а на меня смотрят как на выродка, будто я это все нарочно… Ах, она не может дышать одним воздухом с родной матерью, ах, она умирает, когда мать хочет взять ее на руки!.. А я? Разве я в эти мгновения не умираю, разве мне хватает воздуха рядом с ней?!

— Таня, Таня, ну что ты такое говоришь? Я понимаю, ты измучилась, тебе нужно отдохнуть…

— А я что делаю? Так не мешайте же мне, прошу вас!.. Он ожидал слез, но слез не было. Был только обжигающий блеск в сухих, колючих глазах.

— Но тебе здесь хорошо? — спросил Павел, меняя тему, мучительную для обоих.

— Здесь? Да. Душ Шарко, психотерапия, группа аутотренинга, аэробика, лыжные прогулки. По вечерам кино, танцы. Транквилизаторы колют на ночь… Я приду в норму. Совсем скоро. Ты потерпи, Большой Брат. Тогда и придумаем что-нибудь… Только ты иди теперь, а? Мне пока трудно быть с тобой. Сразу снова начинает лезть в голову весь этот кошмар… Ты иди, очаруй дежурную, у них сейчас много свободных комнат, пустят переночевать, а завтра с утра пораньше уезжай, ладно?

У Павла будто что-то оборвалось внутри.

— Как это — ладно? Совсем не ладно… Он присел на нол у ее ног, уткнулся головой в мягкое, теплое бедро.

— Я не могу без тебя, ты для меня — всё, я хочу тебя, пойми… — чуть слышно бормотал он.

Она рассеянно гладила его волосы и молчала. Он поднял голову, и Таня легонько толкнула его в плечо.

— Не надо, Большой Брат.