— Ни один волосок, — повторил он, приподнимая шелковистые белокурые пряди и пропуская их сквозь пальцы. — Несмотря ни на что, я по-прежнему хочу тебя и жажду обладать твоим телом.

— Нет! — в отчаянии выкрикнула Энн и закусила губу, борясь со всепоглощающим желанием.

Она же должна быть холодна как лед, а в действительности вся горит. Должна быть стойкой, а сама тает как воск в его руках. Сопротивляйся! — яростно приказала она себе. Не смей ему поддаваться!

— Да, — настаивал Рубен. — И я прощаю тебя, — прибавил он, целуя Энн в затылок, от чего ее тело всколыхнулось от новой волны наслаждения. Руки Рубена скользнули на плечи молодой женщины и крепко их сжали. — Я прощаю тебя и хочу лишь одного — чтобы ты вернулась домой.

Эти слова ударили Энн словно кинжалом, напомнив о тайне, которую она так тщательно от него скрывала. Целых три года она отказывалась вспоминать о своем недолгом счастье, отказывалась признавать, что Стивен — это и его сын тоже.

Губы Рубена продолжали скользить вдоль ее шеи, и Энн закрыла глаза. Голова опустилась на грудь, и на миг она полностью отдалась во власть ощущений. Ей так хотелось, чтобы ее обнимали, берегли, любили. Уилл, конечно, был к ней очень привязан, но никогда в его объятиях она не испытывала ничего подобного. Ему не хватало ни силы, ни страсти…

Старенький чайник на плите, закипая, стал тихонько посвистывать. Это вернуло Энн к действительности.

— В жизни многих людей наступает момент решения: как ему жить дальше? — выдавила она, чувствуя, что вот-вот задохнется. Сердце в груди казалось хрупким, как хрусталь: еще минута — и оно разобьется. Рубен никогда не поймет, почему Энн так глупо попалась в ловушку Каролины, и не простит ей этого. — Вот и я хочу покончить с прошлым и жить своей жизнью.

Чайник на плите пел все громче.

— Зато я не хочу.

— Но почему? Ты один из самых преуспевающих и образованных людей чуть ли во всей Латинской Америке. У тебя два диплома — Кембридж и Гарвард…

Рубен протянул руку и снял пронзительно свистящий чайник с конфорки.

— Я получил образование на Западе, это верно. Но не забудь, что душой я латиноамериканец. В моих жилах течет горячая южная кровь, и она требует возмездия. Око за око, зуб за зуб.

— И унижение за унижение, — закончила Энн и медленно повернулась к нему, сознавая свою беспомощность.

— Вот именно.

— Стало быть, если я не проведу с тобой уикэнд, я никогда не получу свободу?

Рубен не ответил. Да в этом и не было смысла — все и так ясно.

Он лишь молча наблюдал, как на лице его жены эмоции сменяли одна другую. Ее глаза широко раскрылись и потемнели — совсем как небо перед грозой. Растерянность сменилась гневом, а затем в глазах Энн засверкал вызов.

— Ты ведь на самом деле не оставляешь мне выбора, так? — резко спросила она.

Рубен вовремя успел спрятать улыбку, игравшую в уголках губ. Какое воплощение оскорбленной невинности, глаза сверкают, губы дрожат. Ему ли не знать это выражение ее лица? С той ночи, когда Энн его оставила, ее образ тысячи раз тревожил память, он снова и снова проигрывал в уме их ссоры.

По иронии судьбы, даже в гневе Энн казалась хрупкой и какой-то… кукольной. Нежный овал удлиненного личика, обрамленного шелковистыми волосами, такими светлыми, что отливали серебром, ослепительно белая, нежная, как лепесток магнолии, кожа… Рубен всегда любовался ею, с наслаждением касался ее кожи, бережно пропускал мягкие пряди сквозь пальцы, наблюдая за игрой света в пушистых локонах.

Когда его доверенный сотрудник Марсело сообщил ему, что Энн собралась замуж, он пришел в неописуемую ярость.