Энн назвала дату. Рубен молчал. Должно быть, подсчитывает в уме, сколько месяцев прошло с момента ее бегства до рождения Стивена. Энн зачала ребенка, когда единственное, что ей было нужно, — это находиться рядом с Рубеном, лучше всего — в постели, сливаясь с ним в одно целое в порывах неутолимой страсти. Тогда она вся была одно сплошное желание, всем своим существом жаждала любви, и ночи страсти следовали одна за другой.

— Мой сын, — сухо сказал Рубен. Полуопущенные веки скрывали выражение его глаз, но губы зловеще сжались в тонкую линию.

— Да, — коротко подтвердила Энн.

Рубен поднялся с кресла и подошел к столику перед креслом, в котором сидела Энн с ребенком на руках. Взяв с серебряного подноса яблоко, он стал задумчиво его разглядывать. Энн сидела чуть дыша, не смея поднять на него глаза.

— Ты совершила страшную ошибку, — наконец произнес Рубен. В его голосе отчетливо слышались осуждение и угроза. — Что ж ты молчишь, сеньора Каррильо де Асеведа? Весь вечер возмущалась, а теперь вдруг притихла.

Энн по-прежнему не могла оторвать взгляд от яблока, которое он держал в руке. Пальцы Рубена сжимали плод с такой силой, что, казалось, вот-вот расплющат его. Энн с трудом удержалась, чтобы не зажмуриться. Вот так, наверное, он может сжать руки на ее горле. С величайшим трудом она заставила себя поднять глаза к лицу мужа.

— Мне очень жаль.

Рубен медленно поднес яблоко ко рту, надкусил и принялся сосредоточенно жевать.

— Ты сожалеешь лишь о том, что попалась.

Энн вся сжалась. Неужели это правда? Неужели только поэтому она испытывает такое жуткое чувство вины? Ей снова вспомнились родители, так любившие друг друга и свою работу и столь мало места в своих сердцах отводившие для нее. Неужели она скрывала Стивена от Рубена из чистого эгоизма? Ограждала сына от всего мира лишь потому, что ей был необходим человечек, принадлежащий только ей одной и никому больше? Нет, это было бы плохо для Стивена, а она стремилась к тому, чтобы ее сыну всегда было хорошо.

— Это не так, — неожиданно для себя твердо сказала Энн. — Я хотела лишь одного — защитить его.

— Ты считаешь, я способен обидеть собственного сына? — ледяным тоном спросил Рубен. — Хорошего же ты обо мне мнения!

Нет, она так не думала. Но Рубен слеп и доверчив, когда дело касается его родных. Он ведь полностью доверял своей сестре. И всегда будет слепо ей доверять. А она-то как раз и могла навредить Стивену. Если она строила козни против Энн, что ей стоит расправиться с ребенком?

— Твое молчание говорит само за себя, — резко заметил Рубен. В его голосе и застывших чертах лица читалось презрение.

— Я задумалась о Стивене, — тихо ответила Энн и крепче прижала к себе сына. — Вся его жизнь теперь пойдет по-другому.

— Так оно и должно быть.

— Ему будет страшно.

— Ничего с ним не случится. Ведь теперь у него есть я.

Неужели Рубен способен отнять у нее сына? Неужели он способен на такую жестокость — по отношению к ней и к ребенку? Сердце Энн пронзила острая боль, дыхание перехватило.

— Я сделаю все, что ты захочешь, только не обижай его. Он ведь еще такой маленький…

— Это я и сам вижу. Как и то, что он тебя очень любит. Я не обижу его, Энн, ведь он — плоть от плоти моей.

Энн опустила голову, борясь с противоречивыми чувствами, бушевавшими в груди.

— Мы летим на Суэньо?

— Да, мы будем там через два часа.

Господи! Что, если там их поджидает Каролина?

— А твои родные? — отважилась спросить Энн.