— Тебе лучше вернуться к себе, — не оборачиваясь, глухо произнес Рубен. — Мы поговорим позже. Даю тебе слово.

Все сложилось совсем не так, как он ожидал. Он готовился к слезам и яростным обвинениям, она упала к его ногам, готовая принести любую жертву ради сына. Это Рубена обезоружило. Он тяжело сглотнул, стараясь избавиться от горечи во рту. Да, он победил, но победа не принесла радости, как и ощущение власти, в особенности после того, что произошло между ними прошлой ночью. Ведь он отчаянно хотел ее, жаждал почувствовать всю целиком, прикасаться к ней, ощущать вкус ее кожи.

Воспоминание об этом почти непреодолимом желании привело его в ярость. Как мог он желать женщину, к которой у него нет доверия? Как мог страстно тянуться к той, что предала его, публично опозорила, нарушила все клятвы, которые он считал священными? Рубен едва сдерживался, он был в бешенстве, но гнев сейчас был направлен исключительно на него самого.

Энн всегда была не такой, как те женщины, с которыми ему доводилось встречаться. С самого начала она была особенной: одновременно нежной — и отважной, невинной — и страстной, романтичной — и решительной. А в целом — удивительно волнующей. Она мечтала покорить весь мир, и Рубен был готов принести его ей на серебряном блюде. Он думал, что сможет дать ей все, но…

В дверь кабинета постучали, и Рубен отозвался, зная, что на это мог осмелиться только Марсело.

— Тут еще бумаги по поводу развода, — сообщил Марсело, входя в кабинет. Он подошел к письменному столу хозяина и положил на стол пачку документов. — Вам осталось поставить свою подпись.

Рубен тупо смотрел на лежащие на столе документы. Он уже не был уверен, что готов последовать советам адвокатов.

— Спасибо.

— Полагаю, вы могли бы заставить и ее все подписать.

Заставить, устало подумал Рубен. Сила, снова сила. Заставить ее подчиниться, силой уложить в постель, сломать ее… Ему вдруг стало противно: невелика честь — злоупотреблять властью над слабой женщиной. И кто это сказал, что месть сладка? Если так, то почему он не торжествует, почему так горько на душе?

— Она не оставит Стивена. — Марсело промолчал, Рубен медленно подошел к столу, взял бумаги и пролистал их. — По крайней мере, она оказалась лучшей матерью, чем женой. — Марсело продолжал безмолвствовать. Рубен бросил бумаги на стол. — Сестра уже прилетела?

— Нет, сеньор.

— Дай мне знать, когда она прибудет. А сейчас можешь идти.

Присев на корточки рядом с кроваткой в детской, Рубен осторожно отодвинул полог. Стивен пошевелился во сне, подложил ручонку под щеку и глубже зарылся в подушку.

Мой малыш, мой мальчик!.. Рубен тяжело вздохнул. Нет, дальше так продолжаться не может. И вообще, для детей надо создать некое священной место, где никто не мог бы обидеть нежную детскую душу. Может быть, если бы в детстве его самого лучше защищали, он вырос бы другим человеком.

Рубен осторожно положил руку на головку сына. Она была теплой, волосики — мягкими как шелк.

Ты должен защищать своего ребенка, сказал он себе. Оберегать его хрупкую жизнь, его покой. Его настоящее и будущее.

Впервые за последние дни Рубен ощутил что-то сродни покою. Наклонившись, он осторожно поднял сына на руки и встал. Малыш не проснулся. Легкий, как пушинка, он был для него дороже всех сокровищ мира.

Скрипнула дверь, послышались шаги, и Энн подняла голову. Напрягая зрение, она вгляделась в темноту. В комнате кто-то был и двигался по направлению к ней. Спустив ноги с кровати, Энн испуганно потерла глаза: ей вспомнилась та роковая ночь, когда к ней вторгся незваный гость.

— Энн? — Это был голос Рубена с его едва заметным акцентом.