Пройдя к задней части сарая, дон представил Кэрли Сантьяго Гутиересу, которого она помнила по налету. Сейчас он работал как кузнец и, склонившись над наковальней, правил молотом шпильку от повозки.

Сантьяго посмотрел на девушку так же настороженно, как она на него:

— Вижу, вы поправились. Это хорошо.

Кэрли удивилась: меньше всего она рассчитывала на сочувствие.

— Да-да, мне гораздо лучше, спасибо.

Этот работяга с потным лицом и мощной мускулатурой мало походил на разбойника. Рамон справился о самочувствии жены Сантьяго Томазины и двоих их детей. Кузнец ответил, что они здоровы.

Заметив повязку на бедре Сантьяго и вспомнив о ране, полученной им во время налета, Кэрли чуть было не спросила его о том, как заживает нога, но вовремя удержалась. Этот человек — преступник. Он получил ранение, похищая лошадей ее дяди. Ей не подобает беспокоиться о его здоровье!

— Ну что, твоя рана заживает? — спросил Рамон.

Гутиерес вытащил из огня раскаленный кусок металла и бросил его в корыто с водой, откуда тут же повалил пар.

— Томазина извлекла пулю. Рана уже затягивается.

— Рад слышать.

Кузнец улыбнулся, снова начал бить молотом по горячему железу, и дон увел Кэрли.

— Для разбойника Сантьяго на удивление приятен, — заметила она.

Испанец тихо засмеялся и покачал головой:

— Он обыкновенный человек и борется за то, что у него отняли. Мы не считаем себя разбойниками.

Кэрли хотела возразить, но вовремя спохватилась и решила сменить тему:

— Странно, что он не питает ко мне ненависти. Я думала, что все ваши мужчины настроены против меня.

Рамон пожал плечами и отвел взгляд:

— Возможно, так и было… какое-то время. Они любили Андреаса, как и я.

— Тогда почему…

— Вероятно, они понимают, что если уж я простил тебя, то и они должны поступить так же.

Кэрли подняла брови:

— Если ты простил меня! А вот я не могу простить тебя!

Подхватив подол яркой юбки, Кэрли выбежала из сарая. Она не спешила в дом, проведя в заточении слишком много времени, поэтому направилась к ручью и пошла вдоль берега. Разум подсказывал Кэрли, что ей не следовало сердить испанца. Она пленница Рамона, и от него зависит ее участь. Однако девушка не хотела поддаваться страху: такого с ней не бывало прежде, не будет и сейчас.

Испанец догнал Кэрли в безлюдном месте возле водоворота. Она сидела одна, ощущая одиночество и мечтая о возвращении на ранчо дель Роблес. Ей хотелось плакать, но она не позволила себе этого. Глядя на бурлящую пенистую воду, она почувствовала присутствие дона Рамона раньше, чем увидела его.

— Прости, — тихо сказал он. — Я имел в виду нечто другое. Дело в том, что ты заслужила их уважение. Стоит тебе захотеть, и они примут тебя в свой круг.

Его голос, тихий, глубокий и мужественный, напомнил ей о чем-то… или о ком-то… Она попыталась вспомнить, но воспоминание ускользало. Кэрли посмотрела на испанца:

— Я хочу вернуться домой, дон Рамон, хотя и понимаю, какие проблемы с этим связаны. Но прошу тебя, найди выход.

Рамон промолчал. Он не мог отпустить ее, они оба понимали это. Но сколько ему удастся удерживать ее здесь? И как он поступит, устав от нежелательной гостьи?

Они направились к дому. Кэрли пыталась преодолеть тревогу, от которой сосало под ложечкой. «Сохраняй спокойствие, — говорила она себе. — Во всяком случае, пока ты в безопасности». Дядя ищет ее, и, возможно, она сама найдет способ убежать.

С этими мыслями она изучала лагерь, вглядываясь в мужчин, женщин и детей, занятых повседневными делами, но особо пристально присматриваясь к повозкам и ко всему, где могло храниться оружие.