— Святой ты человек, — ухмыльнулся Зубарев, — я тебе так скажу — еще не то бывает. Ты представляешь, сколько малолеток из дому ноги делает? Тысячи! У нас только по городу каждый день мамаши с заявлением прибегают. И знаешь что говорят? «Ничто не предвещало!» Дословно, все как одна. Никто ничего не видит, не слышит и не чует. Это, знаешь, как мясо жарить: когда дым почуял, оно уже сгорело.

— У тебя у самого-то дети есть? — Колычев оценивающе приподнял бровь, разглядывая оперативника. — Сам вижу, что нет. Дети — это тебе не мясо. Говоришь, не видят? Я тебе отвечу — не хотят видеть. Разницу улавливаешь?

— Так, Петр Григорьевич, — опасаясь, что Зубарев вновь разразится длинной и не имеющей прямого отношения к делу тирадой, Илья поспешил вновь вступить в разговор, — в целом, я думаю, всем все понятно. А в данном конкретном случае?

— А что в данном случае? — удивился участковый. — Разговаривать надо с ними, серьезно разговаривать. Причем с обоими. И с Аркадием Викторовичем, и с Олежкой. Только с парнем надо так говорить, чтобы отец не присутствовал. При отце вы и слова из него не вытянете.

— Ну, это не проблема, — оптимистично отозвался Вадим, — он же в выпускном классе уже, так что всяко за шестнадцать перевалило. Можем допрашивать без родителей на полном законном основании.

— Допрашивать, — осуждающе покачал головой Колычев, — у парня сестра пропала. Близняшка! А ты — допрашивать. С ним говорить надо! По душам говорить, может, тогда он чего дельного да и вспомнит.

— А знаешь ли ты, дорогой наш Петр Григорьевич, — Зубарев холодно улыбнулся, было видно, что замечание, высказанное участковым, пришлось ему не по нраву, — что говорит статистика?

— И что же она тебе говорит, человек хороший? — Подперев щеку левой рукой, Колычев уставился на оперативника с видом семилетки, пришедшего в школу на первый урок.

— То и говорит, — встав из-за стола, Вадим выпрямился в полный рост и с наслаждением потянулся, отводя локти назад, так что в позвоночнике у него что-то захрустело, — в половине случаев, даже больше половины, поверь мне на слово, если с детьми что-то происходит, и это я тебе не про грудных детей сейчас говорю, про подростков, так вот, если с ними что-то случается, чаще всего оказывается виноват кто-то из родителей. А то и оба. Мысль улавливаешь?

— Пока работает, — Петр Григорьевич постучал указательным пальцем себе по лбу, — улавливатель. Только мать-то у них три года уж как погибла, так что оба у тебя никак не получатся.

— Но отец-то живой, — усмехнулся Зубарев и, прихватив со стола свою кружку, направился в сторону кухни.

Некоторое время четыре оставшихся за столом человека сидели молча. Молодые оперативники переглядывались между собой, Лунин безуспешно пытался взглядом прожечь отверстие в спине доливающего воды в чайник Вадима, а Колычев, откинувшись на спинку стула, разглядывал висящую под потолком люстру.

— Вон оно как, — наконец пробормотал Петр Григорьевич, — вон оно к чему, значит, вы ведете.

— И к чему же оно, по-вашему, идет? — уточнил Илья.

— У человека дочка пропала, может, и не жива уже, а вы его же крайним хотите выставить.

От возмущения участковый повысил голос, так что даже шум закипающего чайника не помешал Зубареву услышать произнесенную Колычевым фразу.

— Во как! «Вы ведете».