И засмеялась над собственной незатейливой шуткой. Агнешка вне себя вскочила на ноги, но тут же села обратно — не без помощи Жака.

— Сиди и молчи! — цыкнул тот, грозя кулаком.

— С норовом кобылка? Это хорошо. На такую любители найдутся, — хладнокровно сказала хозяйка.

— Нет-нет, мадам, — запротестовал Каминский. — Речь только о краткосрочном пансионе. Это можно устроить?

— Отчего же нет? Комнатка есть, и кормить-поить буду, как своих девиц.

— И приглядеть бы, — напомнил Жак.

— Пригляжу, не беспокойся. Будет взаперти сидеть.

Агнешка снова разрыдалась. Каминский, которому девичьи слёзы уже осточертели, поморщился.

— А что это у нас глаза на мокром месте? — сладко удивилась мамаша. — Никто тебя здесь не обидит. Само собой, если будешь себя хорошо вести. — В голосе вдруг громыхнул металл. — Ну, конечно, если будешь вести себя плохо и не слушаться…

Фразу она не закончила, но и так было ясно, что непослушание закончится плачевно.

— Сколько мы вам будем должны? — спросил Каминский.

Хозяйка зашевелила губами — считала про себя.

— Ну, чтобы не продешевить, за полторы недели давайте сорок франков, — решила наконец. — Если заберёте раньше, часть верну.

— По рукам, — заключил Жак.

Пока Каминский отсчитывал деньги, мамаша Боннет, с трудом поднявшись, пошла за служанкой. На Агнешку, забившуюся в угол дивана, было жалко смотреть.

— Я что, взаправду здесь должна остаться? — обречённо пробормотала она.

Жак осклабился.

— А чем плохо? Тепло, светло, приличное женское общество. Или ты предпочитаешь мужское? При желании и оно будет…

— Поскучаешь, ничего с тобой не случится, — сухо сказал Каминский. — И моли бога, чтобы наш друг уцелел. Иначе тут оставим.

Служанка мамаши Боннет до смешного напоминала хозяйку ростом, грузной статью и некрасивыми чертами лица. Неодобрительно посмотрев на Агнешку, взяла за руку, словно маленькую, и повела на второй этаж. Девушка оглядывалась и жалобно смотрела на Каминского с Жаком. Хотя вроде бы уже смирилась…

— Что теперь? — спросил Жак, выйдя на улицу.

Каминский глубоко вздохнул и посмотрел на светлеющее небо. Хмурый февральский день просыпался и в честь своего пробуждения щедро сеял на дорогу и дома снежинки, — неуместно белые в этих грязных неприветливых закоулках Парижа.

— Оливье, ты там как? — спросил кучера.

— Нормально, пан Войцех, — откликнулся тот с козел. — Перекусить не мешало бы, но можно и потерпеть.

— Придётся потерпеть, уж не обессудь. Дело срочное.

Обернувшись к Жаку, сказал решительно:

— Поехали к твоему Убогому. Он же в Сите, где-то неподалёку? Будем командира вытаскивать.

Как только до Жака дошёл смысл сказанного, он решительно замотал нечёсаной головой, — чуть кепка не слетела.

— Не-ет, — протянул он. — Я на такое дело не подписываюсь.

— Это почему? У него охрана? Вдвоём не справимся?

— Нет у него никакой охраны. Он сам себе охрана.

— Тогда в чём дело?

— Это же дьявол!.. Здесь все его боятся. Силища лошадиная и зверь зверем. А ещё сумасшедший. Ему человека в своей тюрьме замучить — раз плюнуть. Второго такого в Сите нет.

По пути к мамаше Боннет Жак успел кое-что рассказать насчёт Убогого. Как бывший следователь Каминский заинтересовался подвалом, оборудованным под тюрьму.