|
Вопреки всем ожиданиям, Самсут была несколько разочарована: столица Финляндии оказалась куда менее интересной, чем Петербург. Все это она уже видела и у себя, и в Прибалтике. Таллин с его Мартами, Томасами и крохотными улочками, пожалуй, был даже поинтересней, чем эта недоступная ей до сих пор северная столица. Словом, Самсут поймала себя на том, что пока еще за границей себя вовсе не чувствует, зато гораздо больше, чем в Питере, ощущает на себе заинтересованные взгляды бесстрастных аборигенов с соломенными волосами.
«Наверное, в другой стране и ты становишься другая», — решила она, не привыкшая к мужскому вниманию на улицах. Однако, еще немного поразмыслив, списала этот неожиданный интерес на новую одежду. В целом же от города у нее осталось впечатление правильности и скуки, которую нарушали лишь забавные памятники всяким животным. И только при виде одного памятника у Самсут дрогнуло сердце: это была неведомая старушка, сидевшая сложив между колен уставшие руки. В каменном морщинистом лице ее светилось мудрое всеприятие жизни, очень напомнившее Самсут бабушку Маро. Вероятно, в старости человеку порой открывается нечто, недоступное остальным… Впрочем, когда они уже ехали на паром, ленивый гид обратил их внимание и на памятник Александру Второму, однако сама площадь и все вокруг оказалось настолько похожим на Петербург, что Самсут окончательно разочаровалась в Хельсинки. К тому же в этот момент ее гораздо сильнее занимала мысль о пароме. Со словом «паром» у нее связывались совсем детские ассоциации: тихоструйная река Рось на Украине, с покатыми берегами в длинных водорослях, розовый свет закатного солнца и дед с обвислыми усами в рваной, плетенной из соломы шляпе, зазывавший усталым голосом: «Хтой там еще остался, громадяне? У конычный раз плывемо». И упругое дрожание деревянного настила под ногами, и шершавое прикосновение каната к ладоням, и запах воды, становящийся к ночи пронзительным и острым… Конечно, Самсут прекрасно понимала, что теперь ей предстоит плыть не на столь древнем сооружении. Однако образ сколоченного из грубых бревен, крытых нетесаными досками, сельского парома так и не выходил у нее из головы. И даже вид огромного семипалубного лайнера не смог окончательно вытеснить из ее сознания старую хохляцкую развалину, в которой была какая-то своеобразная поэзия, напрочь отсутствовавшая в красавце-пароме «Силья Лайн». Впрочем, Самсут давно уже поняла, что сравнивать в этом мире надо все очень осторожно и, главное — пореже.
Внутри парома, как и обещала бесконечная вездесущая реклама, оказалось гораздо больше того, чем могла ожидать Самсут с ее неизбалованными интересами: магазины и продовольственные, и вещевые, сувенирные лавки, бассейны, бары, клубы, казино и т. п. Но особенно поразил ее шведский стол, уставленный множеством всякой снеди. Немного стесняясь самой себя, она перепробовала там все, кроме мяса, которого не любила вообще. Жизнь на пароме не утихала часов до четырех утра. Впрочем, в четыре закрылись только магазины, а все увеселительные заведения работали до самого прибытия парома в порт. Однако Самсут, не привыкшая к подобному времяпрепровождению и к тому же весьма озабоченная предстоящей встречей с отцом, вскоре после полуночи ушла спать. И ей было уже все равно, что каюта оказалась небольшой, хотя и довольно уютной каморкой, подозрительно напоминавшей наш плацкарт. Остальные ее обитатели еще вовсю развлекались где-то на верхних палубах, и Самсут сладко уснула, покачиваемая легкой балтийской волной. До самого утра ей снились странные пейзажи неведомой страны, где раскрывали свои зонтики-кроны пинии, а из-под каменистой почвы как щетина пробивался ползучий хвойник. Она шла, осторожно обходя мудрые глыбы камней, словно ожерельями, оплетенные плющом. Ей казалось, что они, будто гигантские участники совета старейшин природы, замолкают при ее приближении. |
