Месса уже началась, когда в церковь вошел художник Дюмон. Он остановился на мгновение, чтобы вытереть лоб. Было жарко. По его лицу можно сказать, что он знал какую-то новость, которая готова в любой момент выскочить из него. На сей раз он располагал не одной из тех язвительных сплетен, которую обыкновенно носил в своей голове. У него появилось кое-что получше. Он стал обладателем не наполовину им сочиненного слуха, а настоящего скандала, еще неоглашенного, но достоверного, ошеломляющего и неожиданного. Он заранее наслаждался им. Он смаковал его. И он не замедлил швырнуть его всем. Сев подле князя де Пранцига, он зашептал ему на ухо, поясняя жестами.

Князь выслушал внимательно и раскрыл рот от изумления, затем в свою очередь наклонился к соседу де ла Вильбукару и поделился с ним секретом. Последний передал его г-ну Барагону. Новость бежала от человека к человеку, распространялась по рядам, подвигалась вперед, ширилась, повторялась, подхватывалась и передавалась дальше. Обойдя всех, она вернулась назад. Пущенная одним, она сделалась общим достоянием, завладела церковью целиком! Теперь все знали неправдоподобную, но истинную историю, принесенную Дюмоном. Она вертелась на шушукающих языках и жужжала в изумленных ушах. Дюмон узнал ее от Эрнеста, дворецкого баронессы де Витри. Викторина де Витри, барышня, получившая лучшее воспитание во Франции, сбежала с маркизом де Бокенкуром. Перед побегом она оставила матери грубое и полное непристойностей письмо, которое старая дама, растерянная и потрясенная, читала и перечитывала, плохо понимая его, потому что в нем встречались слова, которых она никогда не слышала и предполагаемый смысл которых вызывал краску на ее облупившихся щеках. Так завершилось прекрасное воспитание, данное де Витри своей дочери, и исполнилась мечта толстого Бокенкура жениться на богатой невесте. Все понимали, что их, конечно, придется поженить, чтобы замять громкий скандал, разразившийся в обществе.

Поскольку внимание общества переключилось на новые события, они избавили ле Ардуа и Франсуазу от недоброжелательных замечаний, которые присутствующие отпускают обыкновенно во время свадебного церемониала. Тем более их свадьба давала много поводов для подобных замечаний, ибо нарушала принятые нормы, в силу которых мужчины и женщины чаще всего соединяют свои жизни не столько по сердечному влечению, сколько по расчету. Даже тем, кто отрицал бескорыстие их союза, приходилось согласиться, что если девица де Клере пожелала сделать выгодное дело, она его сделала, что всегда неприятно сознавать. Если же ле Ардуа дал увлечь себя случайному капризу, то он получал по крайней мере наслаждение, по части которого мужчины всегда завидуют друг другу и за которое они всегда затаивают злобу к тем, на чью долю оно выпадает. Филипп и Франсуаза в достаточной мере испытали настроение враждебности вереницы поздравляющих, когда открылись двери ризницы.

С соблюдением полной учтивости на лицах замелькали лицемерные улыбки, послышались слащавые и ядовитые слова. Стремительно подошел князь де Пранциг, затянутый в военный мундир и в черной эспаньолке, с четырьмя крепкими коренастыми сыновьями. Все впятером они двигались вперед сплотившейся группой, как один человек, точно шли в атаку на крепость. Князь поклонился ле Ардуа с почтением, которое подобает оказывать богатым людям и которого заслуживал внук министра великого императора. Четверо юношей смотрели на девицу де Клере глазами мужчин, обреченных на брак с дурнушками ради приданого. Безжалостный де Пранциг желал, чтобы его отпрыски сами заработали себе положение.