— Мне бы очень хотелось увидеть горы ригантов, — сказал Аппиус, — говорят, они прекрасны! — Он вдруг загрустил. — Боюсь, их увидят уже мои потомки, когда армия Города снова придет покорять север.

— Разве Когденово поле ничему вас не научило?

— Камень нельзя ничему научить, — вздохнул Аппиус, — огромная самонадеянность — вот наш главный недуг. После Когденова поля у Джасарея появились другие проблемы, и Коннавар поступил очень разумно, вернув ему знамена армии Пантер. Народу Джасарей это преподнес как знак раскаяния и обвинил во всех неудачах погибшего Валануса. Но Джасарей не забыл о ригантах, Бэйн, можешь быть уверен. Сейчас он ведет войну на востоке, но как только она закончится, он выступит против Коннавара.

— Исход будет тем же.

— Понимаю, почему ты так считаешь, но, как старый солдат, я с тобой не соглашусь. Валанус зашел слишком далеко и слишком быстро. У него было только пять армий Пантер — примерно пятнадцать тысяч человек. К моменту битвы колонны с продовольствием были отрезаны, и солдаты пять дней ничего не ели. И даже в таких условиях они убили шестнадцать тысяч человек. А Джасарей вернется не с пятнадцатью тысячами, скорее, у него будет сорок тысяч человек, и он поведет их сам.

— Но он уже старик, — насмешливо сказал Бэйн. Аппиус улыбнулся и покачал головой:

— Как самонадеянна молодость! Да, он старик, но этот старик еще не проиграл ни одной битвы. Генералу не нужна быстрота юности, чтобы увидеть слабое место в рядах противника или правильно спланировать ход битвы. Ему нужны умение, сноровка и стальные нервы. Джасарей обладает всеми этими качествами и уж точно не допустит, чтобы отрезали колонны с провизией. Он будет двигаться медленно и очень осторожно. Так что наслаждайтесь своими горами, пока они еще ваши!

Ночью на Ассию обрушился ужасный шторм, оглушительно гремел гром, сильный ветер и дождь хлестали город. Черепица слетала с крыш, а в северной части обрушился амбар, убив двух лошадей. Утреннее небо было пасмурным и мрачным, на западе зловеще сверкали молнии. Бэйн нервничал из-за предстоящей поездки, но держал свои страхи при себе. Бануин почти не разговаривал, он замкнулся в себе, и вид у него был все еще затравленный. Бэйн несколько раз пытался его разговорить, но Бануин отвечал односложно и отсиживался в своей комнате или сидел на балконе и всматривался в море.

— Не знаю, что с ним происходит, — сказал Бэйн Лии. Был поздний вечер, и они сидели в саду под навесом и смотрели на дождь.

— Никогда не видел его таким. Он будто где-то далеко.

— Я пыталась с ним поговорить, — сказала Лия, — но он даже не посмотрел на меня. Может быть, я сказала что-то не так?

— Наверное, он все еще не оправился от болезни или ноет сломанная рука, — предположил Бэйн, — он всегда боялся физической боли и, имея маму-знахарку, никогда не болел подолгу.

— Ты любишь его, но он тебя огорчает.

— Ну да, он меня стесняется. Он хочет покончить со всем, что связано с ригантами. Мы ведь дикари, и такому, как я, не место в Городе.

— Ах, Бэйн, это не вы дикари, а мы. Я слышала, что ты прошлой ночью говорил о наготе. Ты прав. Исповедуя культуру половых отношений, мы захватываем чужие земли, порабощаем женщин и мужчин, убиваем детей… Мы хуже любых дикарей, Бэйн. То, что мы творим, настолько безнравственно, что не имеет оправдания. — Лия грустно улыбнулась. — Бануин хочет в этом участвовать? Пусть! Лично я бы лучше отправилась в горы и жила среди тех, кого мы называем дикарями.